«Я рядом. Яратам»

«Отцы заботятся о детях не меньше матерей, отчего же в искусстве так мало работ, отражающих это?»

Евгения Байгалиева о выставке «Я рядом. Яратам», экспериментах двухлетнего сына и встрече с супругом

В галерее «БИЗОN» продолжается выставка-альманах «Я рядом. Яратам», объединяющая работы четырех звезд московского арт-рынка. Одна из ярких участниц проекта — Евгения Байгалиева. В прошлом году ее экспериментальные абстрактно-фигуративные работы были представлены на ключевых арт-событиях страны — ярмарке blazar в Музее Москвы и маркете современного искусства Win-Win на «Винзаводе». В интервью «БИЗНЕС Online» Байгалиева рассказала, как благодаря мужу и сыну открыла новую тему в искусстве и как из социолога переквалифицировалась в мастера живописи.

«Часто я думаю, что недостаточно времени провожу с сыном, ведь он еще так мал»

— Евгения, многие работы, которые вы представляете в «БИЗОNe», совсем свежие. Они посвящены взаимоотношениям внутри вашей семьи. До этого вы не писали ничего подобного, выходит, именно благодаря семье начался новый период творчества?

— Да, верно. Рождение ребенка заставляет пересмотреть всю жизнь, это влияет на творчество. Появляются новые темы, на которых хочется сфокусироваться, по крайней мере на какой-то период. Сейчас мой «детский» период продолжается, но обретает новые грани. Я пишу серию «Прятки», поскольку меня волнуют проблемы, с которыми сталкивается ребенок по мере взросления и от которых, увы, нельзя так просто спрятаться, закрыв глаза или укрывшись шторой.

— Эскизы многих приехавших в Казань серий — «Перед сном», «Сон», «Сын», «Прятки» — вы сделали еще в 2020 году во время карантина. Почему решили реализовать их только сейчас?

— Все просто. С грудным малышом на руках легче делать эскизы, чем писать маслом. Нашему сыну скоро три года, и по мере его роста я могу позволить себе чаще работать в больших форматах. В первый год жизни ребенка это было затруднительно.

— А как вы познакомились со своим супругом и коллегой по выставке Саяном Байгалиевым?

— Мы встретились на подготовительном отделении в Суриковском институте 8 лет назад. Учились в одних мастерских, поддерживали друг друга.

— Ваши картины, посвященные купанию, убаюкиванию малыша и другим бытовым ритуалам выглядят весьма идиллично. Это реальность или мечта? Легко ли двум художникам справляться с ежедневными родительскими обязанностями и параллельно творить, участвовать в выставках и делать дополнительные проекты?

— Пока справляемся. Мне кажется, мы оба по характеру спокойные, домоседы, поэтому в целом эти работы отражают наш быт. Обычно мы договариваемся с мужем о том, как делим время: стремимся, чтобы у каждого было три полноценных дня в неделю на практику и три дня, чтобы провести их с сыном. Один день стараемся посвятить семье, никуда не торопиться, отдохнуть дома или посмотреть выставки. Из-за сжатого графика работать нужно максимально концентрированно.

Сын научил расставлять приоритеты. Сейчас удовольствие от отдыха или практики гораздо глубже и подлиннее, чем до его рождения. Часто я думаю, что недостаточно времени провожу с сыном, ведь он еще так мал. Дни с ним для меня очень ценны, я хочу, чтобы наше общение проходило качественно и с пользой для него. Возможно, еще поэтому у меня в работах так много детской темы, я думаю о нем, даже когда работаю.

— Первый год жизни ребенка, который предстает в ваших работах, пришелся на карантин из-за СOVID-19. Как он повлиял на характер полотен и ваше мироощущение?

— Во время карантина вся наша жизнь, как и всех, сузилась до размеров квартиры — кухня, коридор, маленькая спальня, комната-мастерская. Несколько месяцев можно было выходить только на балкон — там мы гуляли с ребенком. Повторяющиеся изо дня в день ситуации, их медитативное однообразие позволяло углубиться в них, рассматривать каждый раз под новым углом. Мне нравилась тишина и неспешность карантина — того, чего мне сейчас иногда не хватает. Наблюдение за отцом и сыном, их взаимодействием, таким естественным и непосредственным, отразилось в набросках и эскизах. Невольно возник вопрос: отцы любят и заботятся о детях не меньше матерей, отчего же в искусстве так мало работ, отражающих это? Образы Мадонны, матерей с младенцами стали привычными и естественными, но почему же отсутствует тема отцовства? Меня это поражало, я делала эскизы, не могла успокоиться.

«Если не боишься — порть, экспериментируй, ищи…»

— Ваш двухлетний сын Жан уже пишет картины, у него есть даже своя арт-страничка в соцсетях. Вы целенаправленно учили его рисовать или он сам потянулся к бумаге и краскам?

— Сам. Сейчас мы с мужем пишем в мастерской, но раньше приходилось работать в квартире. Когда малыш засыпал, мы доставали холсты, масло, палитру. Проснувшись, Жан мог подползти к картине и потрогать ее рукой, размазать краску — ему все было любопытно. Когда он научился ходить, диапазон его возможностей расширился: он уже мог взять кисть и потребовать себе холст и палитру. Конечно, он повторял все за нами. 

Мне нравится смотреть, как пишут дети. У них нет стереотипов и шаблонов, они смелые и искренние. Пока Жан рисует абстракции, это понятно. И даже хорошо. Он пробует цвет, композицию и сам материал. Не думаю, что правильно подсказывать маленьким детям, что и как писать — тут домик, а тут — елочку или собачку. Важнее смотреть, что ему интересно, пусть попробует все. Жан сначала рисовал экспрессивными пятнами, потом стал пробовать заполнять весь холст. Пробует разные цвета и сочетания. Мы ему не мешаем и не подсказываем, но смотрим с большим интересом. Хорошо бы все дети имели возможность писать! Многие родители боятся, что детишки перепачкают вещи. Мы относимся к этому спокойно, даем Жану свободу, в том числе в выборе профессии. Сын вырастет и сам решит, кем ему быть.

— Работы вашего супруга тоже семейные. Те, что на выставке исследуют пространство дома. То есть в целом вы с ним похожие по мировоззрению художники или все же разные?

— Мне кажется, мы похожи в нашей любви к живописи и масляным краскам как медиуму. Часто совпадаем в художественных вкусах. Кроме того, у нас общее информационное поле и в образовании, и в контексте окружающего нас пространства. У нас очень близкие жизненные ценности. Но все-таки пишем мы совершенно по-разному. Саян работает с окружением, структурой пространства. Он интерпретирует физическое пространство и исследует возможности живописи вне картины. Меня увлекают метафизические вопросы. Но мне сложно сравнивать нас, я слишком люблю искусство Саяна. 

«Мне кажется, мы похожи в нашей любви к живописи и масляным краскам как медиуму. Часто совпадаем в художественных вкусах. Кроме того, у нас общее информационное поле и в образовании, и в контексте окружающего нас пространства»Фото: «БИЗНЕС Online»

— А знакомы ли вы с творчеством ваших коллег по выставке Ирины Зюськиной и Анны Лапшиновой?

— Да, мы некоторое время учились в одних мастерских Суриковского института. Ира с Аней очень талантливые художники. У них тонкие, стильные произведения, в них заложены смыслы, в них много качества и труда. До этой выставки я бы не подумала, что мы можем оказаться в одном выставочном пространстве. В этом заслуга нашего куратора Алины Сосновской — она смогла разглядеть то, что нас объединяет.

— Вспомните о зрительской реакции, которая вас особенно зацепила?

— Сложный вопрос (смеется). Однажды на занятии, когда я только установила чистый холст на мольберт, подошел мой учитель. Он остановился позади, задумался и произнес: «Ну это шедевр. А теперь давай, испорть его!» Мне кажется, это в некотором смысле отражает процесс живописи. Если боишься испортить, лучше и не начинать. Если не боишься — порть, экспериментируй, ищи. Может быть, когда-нибудь что-то и получится.

«Я старалась заинтересоваться социологией, меня увлекла философия и психология. Но я все время чувствовала, что предала себя»

— Вы не только художник, но и дипломированный социолог. Что появилось в вашей жизни раньше — социология или искусство? И почему вы сразу не стали поступать в художественный вуз, а пошли учиться в Московский государственный университет имени Ломоносова?

— Искусство, конечно, появилось раньше. Я рисовала с раннего детства, но родители не очень поддерживали идею художественного образования. У нас были непростые отношения в тот период, я много болела. Сейчас могу их понять: в 1990-е и начале 2000-х годов жизнь была сложна, они переживали за мое будущее. Некоторые из знакомых творцов или спивались, или сидели в долгах, или бросали искусство и шли торговать на рынки. Я договорилась с родителями, что попробую поступить в «правильный» вуз, и если не пройду по конкурсу, то они оплатят мне подготовку в художественное училище. Но я неожиданно для себя поступила в МГУ, а ведь я выбирала университет, в который поступить, как я думала, невозможно. Родители сказали, чтобы я и не думала забирать документы. У меня не хватило духа сопротивляться.

Помню, что на всех лекциях только и делала, что рисовала, но у меня совсем не было веры в себя. Я старалась заинтересоваться социологией, меня увлекла философия и психология. Но все время чувствовала, что предала себя, что несчастна, несмотря ни на что… Я совсем недолго работала по специальности, занималась маркетингом и дизайном и, скопив денег, поступила в Суриковский институт (к сожалению, второе высшее всегда платное, какие бы баллы ни были набраны при поступлении). Оказалось непросто на это решиться, но я смогла. Родители смирились. А сейчас, когда уже и муж художник, и сын пишет маслом, деваться им некуда (смеется).

— В творчестве вы активно исследуете проблемы общества. Как профессия социолога помогает вам в этом?

— В МГУ мне дали прекрасное образование. С тех пор осталась привычка к анализу и чтению статей по специальности. Но мне в искусстве все же интереснее само искусство, а не его синтез с наукой. Искусство свободнее науки, в нем нет строгих конвенциональных рамок. Сознательно почти не оглядываюсь на первое образование. Возможно, пока просто не нашла точек пересечения и оно еще сможет помочь мне в будущем.

— Сейчас вы обучаетесь в мастерской современного искусства под руководством Айдан Салаховой и Сергея Оссовского. Что перенимаете у них и действительно ли считаете, что художнику необходимо профессиональное образование?

— Необходимость профессионального образования обусловлена одной причиной — любовью к предмету. Когда что-то очень сильно любишь, хочешь больше об этом узнать, постичь детали и нюансы. И процесс погружения может быть бесконечным: профессионалы учатся всю жизнь, повышают квалификацию, и это касается любой профессии. Единицы могут достичь понимания и глубины, минуя обучение, но для большинства людей (и для меня тоже) оно необходимо. Профильное образование — это не антагонизм самообразованию, они должны дополнять друг друга. Что касается метода работы нашей мастерской, я бы сформулировала так: соотносить замысел с личным опытом, связывать ремесленные навыки с адекватной идее формой выражения, искать собственный язык высказывания. 

— Ваши личные абстрактно-фигуративные работы стилистически контрастны. Вы уже для себя определили общую концепцию своего творчества, стиль, технику?

— Еще нет, в основном я экспериментирую. Мне интересна работа с материалом, цветом и композицией. С точки зрения смыслов это человек и человечество. Мне близка дуальность, амбивалентность. Это часть моего характера: не могу что-либо рассматривать под одним углом. Пока я стараюсь нащупать свой путь, связать рассуждение с визуальным образом. Мне кажется это любопытным.

— Очевидно, что не только вам. За последний год у вас было сразу несколько выставок на популярных площадках Москвы и Петербурга, теперь вы покоряете Казань. Будете расширять российскую географию экспозиций или хотите попробовать силы за рубежом?

— Я только вышла из декрета, и все мысли вертятся вокруг моей будущей практики. Продолжаю работать над серией «Прятки», где размышляю о детской уязвимости и ответственности взрослых. Над серией «Ищущие» — это история про антропоморфные лампы, ищущие и похищающие свет. Есть и эскизы, и готовые холсты. Также сейчас в работе тема постапокалипсиса — это о будущем и нашей ответственности. 

— Кто обычно приобретает ваши холсты?

— В основном частные коллекционеры, и не всегда можно узнать, кто именно. Если к тебе в мастерскую лично приходит покупатель, тогда да. Мои же работы продавали галереи, и кто их новые хозяева — закрытая информация. Когда я начинаю писать полотно, то горю идеей и о дальнейшей судьбе работ почти не думаю. А когда заканчиваю, картина словно отдаляется от меня и начинает жить своей жизнью. Если есть возможность узнать, куда она ушла, здорово, но я больше стараюсь смотреть вперед: создавать новые произведения, а не хранить старые.

Однажды мы с мужем познакомились в Стамбуле с мастером, который готовил персональную ретроспективную выставку к своему 60-летию. Он приехал туда за работами, которые продал 20 лет назад за гроши, а теперь искал и выкупал их за колоссальные деньги. Это очень жизненно, таких историй немало среди художников. Наверное, это цена за право заниматься искусством. Что делать, если она такова? Просто работать дальше.

«В «БИЗОNe» предложили дополнить название выставки татарским словом «люблю» − я была счастлива!»

Куратор новой выставки «Я рядом. Яратам» о национальном контексте, «звездных работах» и идее транслировать в галерее личные истории художников

В галерее современного искусства «БИЗОN» открылась выставка-объятие «Я рядом. Яратам». Масштабная экспозиция объединила работы четырех звезд московского арт-рынка — Евгении и Саяна Байгалиевых, Ирины Зюськиной и Анны Лапшиновой. Куратор, искусствовед Алина Сосновская, рассказала в интервью «БИЗНЕС Online» о концепции выставки, посвященной вечным человеческим ценностям.

Алина Сосновская: «Нам важно напомнить, что человек приходит в этот мир один, но живет все же в кругу единомышленников — людей, готовых поддержать его словом и делом»

«Хочется показать зрителю, что даже в самой трудной ситуации всегда найдется тот, кто будет рядом»

— Алина, в «БИЗОNe» стартовала выставка «Я рядом. Яратам», посвященная поддержке, соучастию, включенности и человеческой эмпатии. Сегодня эта тема особенно актуальна. Как вы планируете реализовать ее в Казани?

— Нам важно напомнить, что человек приходит в этот мир один, но живет все же в кругу единомышленников — людей, готовых поддержать его словом и делом. В это непростое время хочется показать зрителю, что даже в самой трудной ситуации всегда найдется тот, кто будет рядом и будет за тебя. Поэтому мы выстроили выставку в формате альманаха и рассуждения о том, как важно иногда услышать и произнести слова поддержки, как важно чувствовать людей, которые тебя окружают. Порой ведь достаточно проявить элементарную заботу — обнять, принести чай, укрыть пледом. И сразу жизнь наладится.

Мы стремимся сфокусироваться еще и на личном опыте художников, которые специально для выставки записали на видео свои истории — они рассказывают зрителям о том, как справляются со стрессом, поддерживают других, объясняют, где находят точки опоры.

— В названии выставки сплетены близкие по смыслу слова на разных языках — русском и татарском. Вы стремились показать, что любовь и духовная близость — вещи общечеловеческие, а экспозиция будет понятна зрителю любой национальности и конфессии?

— В частности, да. Забота не имеет национальности, пола, возраста, и неважно, на каком языке ты говоришь и выражаешь поддержку. Часто это вообще невербальные, телесные действия — обнять, улыбнуться, заварить чай, дать поспать подольше, взять какие-то бытовые дела на себя. Второй слой — желание глубже погрузиться в национальный контекст. Выставка открывается в столице Татарстана, и, несмотря на то что все наши художники живут в Москве, возникли интересные культурные пересечения.

Саян Байгалиев, родившийся в Казахстане, недавно сказал мне, что татарский и казахский языки похожи. Для меня это стало приятным удивлением, я так порадовалась, что он это отметил, ведь такие детали делают экспозицию более объемной. Я понимаю, как важен для человека родной язык, он определяет то, как мы формулируем мысли, становится важнейшим аспектом в культурном коде. Поэтому, когда коллеги в «БИЗОNe» предложили мне дополнить название выставки «Я рядом» татарским словом «люблю», я была невероятно счастлива, что мы можем поработать с этим культурным слоем.

«Все художники очень разные, это видно, исходя из визуального языка, тем, которые они поднимают, и медиумов, которых используют»

— Выставка объединяет картины четырех художников  и побуждает порефлексировать о среде, закладывающей фундамент для формирования личности. В какую среду нас погрузит каждый из авторов?

— Все художники очень разные, это видно, исходя из визуального языка, тем, которые они поднимают, и медиумов, которых используют. Но могу сказать, что благодаря всем работам мы погружаемся в комфортную, уютную среду, где обитает каждый автор. У Ирины Зюськиной, например, представлена работа «Подвешенное состояние», в которой железная амбразура буквально разбивает обнаженный торс человека на части. Это произведение о разрушении, разочаровании и невозможности собрать себя по кусочкам.

Но в целом настроение выставки очень позитивное. Евгения Байгалиева рассказывает о своих взаимоотношениях с мужем и сыном. Это крутая троица художников: малыш Жан уже пишет картины, у него такие мощные абстракции получаются! Родители даже завели маленькому художнику отдельную страничку в соцсетях, где показывают его картины. Работы Евгении, представленные на выставке, посвящены совместным ритуалам, семейным ценностям, заботе о ребенке, островку безопасности и комфорта, который они сами создают. Большое внимание Женя уделяет именно взаимоотношениям папы и сына. Но это не все контексты, с которыми работает Евгения, по первому образованию она социолог и в своих работах исследует дуальное, непроявленное, символическое, и главным объектом изучения и анализа становится общество во всех его проявлениях и состояниях.

Саян Байгалиев часто пишет свою квартиру, которая долгое время служила для них с Евгенией еще и мастерской. Многие работы Саяна, представленные на выставке, о том, как беременность и первые месяцы жизни ребенка пришлись на жесткие ограничения по передвижению во время пандемии COVID-19. Маленького Байгалиева ждал совершенно иной мир, не тот, в котором буквально только что жили его родители: они были свободны, у них не было границ, «ковидных» ограничений, а сейчас все погружены в совершенно другой контекст, где дом становится крепостью и замком, а люди защищены четырьмя стенами; дом становится еще и местом конструирования новой реальности.

«У Евгении Байгалиевой были зарисовки искренних домашних сюжетов: так родились серии «Сон», «Прятки» и «Перед сном»

— В какие миры нас отправят объекты Анны Лапшиновой?

— У Ани часто работы посвящены именно трансляции тревог, сомнений, рассуждений, рефлексии, спокойствия и мечтаний. Анна строит сюжеты вокруг своих воспоминаний и показывает, как прошлое определяет будущее. В Казани представлено несколько работ из серии Home и, в частности, окна и ширма. Когда мы с Аней обсуждали работы, она поделилась своими детскими воспоминаниями: в комнате, где она спала, в доме у бабушки на окне стояло много цветов и висели шторы. В тенях, которые отбрасывали растения, маленькая Аня видела различных персонажей, страшные тени подкрадывались к ней, и пространство дома, где она обитала и росла, наполнялось ужасами. И это тоже про безопасность.

— Многие из представленных на выставке работ совсем свежие — есть ли такие, которые впервые увидит именно казанский зритель?

— Да, с Евгенией Байгалиевой мы взяли эскизы с ковидных времен, которые она давно хотела реализовать. У нее были зарисовки искренних домашних сюжетов: так родились серии «Сон», «Прятки» и «Перед сном». Некоторые работы остались без названия, например картина, где запечатлено первое купание ребенка. Это очень личные истории.

«Многие работы мне уже были знакомы, но были и новые, что-то создавалось прямо специально для выставки, мы вместе отбирали эскизы»

«Национальный контекст ощущается не только в предметах, но и во взаимоотношениях между персонажами»

— Несмотря на общую тему, выставка действительно многосоставна. У каждого из авторов своя творческая судьба, свой круг образов и манера письма. Как вы отбирали работы, как объединяли их в стройное целое?

— Все они современные молодые художники, работают в очень интересных техниках, разрабатывают свой визуальный язык. Сначала я придумала идею выставки о поддержке, доброте и эмпатии, а потом начала отбирать художников, работы которых бы вторили тому, о чем я хочу поговорить со зрителем: поучаствовать в их сегодняшней жизни, поддержать, повлиять на текущее состояние. И я начала думать, какие художники затрагивают темы, которые меня волнуют здесь и сейчас. Первый человек, о котором я подумала, была Анна Лапшинова. Через Аню я нашла Ирину Зюськину, раньше мы не были знакомы. Когда визуальная картинка с работами девочек у меня сложилась, я чувствовала, что мне как будто бы не хватает чего-то. И как-то вечером меня словно осенило — перед глазами возникли работы Саяна и Жени Байгалиевых, и я тут же им написала.

Многие работы мне уже были знакомы, но были и новые, что-то создавалось прямо специально для выставки, мы вместе отбирали эскизы. Я очень благодарна Ане, Ире, Саяну и Жене за вовлеченность и включенность в процесс: мы много говорили о концепции выставки, делились историями, обсуждали смыслы. Нам важно показать в «БИЗОNе» живые и актуальные работы, согреть теплом и окружить заботой зрителей галереи. Есть, кстати, даже «звездные работы». Саян, например, предоставил для выставки стол, вазы, фрукты и столовые приборы, выполненные в авторской технике, и, как любители искусства наверняка успели уследить, часть из этих объектов была представлена на открытии нового сезона «Открытых студий» «Винзавода» и даже засветилась на Первом канале, а некоторые скульптурные композиции художник сделал специально для выставки «Я рядом. Яратам».

«Саян в принципе много внимания уделяет трансформации пространства, вычленяет повседневные сцены, сюжетные зарисовки, натюрморты, но при этом искажает пространство, делая его более объемным, схватывает из плоскостного мира»

— Картины Саяна — это веселые семейные застолья и одинокие вечера, комнаты, согретые жизнью, и наполненные, но эстетичные интерьеры. Они реальны или за сложными оптическими перспективами, световыми пространствами и динамическими повторами таятся скрытые смыслы?

— Саян в этом плане суперинтересный художник. Он в принципе много внимания уделяет трансформации пространства, вычленяет повседневные сцены, сюжетные зарисовки, натюрморты, но при этом искажает пространство, делая его более объемным, схватывает из плоскостного мира. Те же объекты, которые будут на выставке сделаны из масла, как будто мандаринки, яблоки, чашки и вазы выходят из полотна и вторгаются в нашу жизнь, становясь частью обычной жизни и соседствуя вместе с нами. Саяну удается поймать баланс между реальностью и нарисованным, в каком-то смысле сакральным, миром произведений искусства. Художник, нарушая границы пространства, вырывает предметы из внутренних структур и выносит во внешние. То есть пересматривает элитарную функцию произведения искусства, делая свои объекты вроде бы функциональными, но при этом они не функциональны. В его работах много объемных смыслов, которые у него получаются именно благодаря технике.

— Саян, в отличие от остальных участников выставки, родился и вырос в Казахстане. Есть ли в его работах национальные мотивы?

— Думаю, да. Сам он смеется и говорит, что в работах много чая, который казахи любят пить с молоком. Действительно, в его работах часто присутствуют национальные расписные чайники и ковры. Аутентичные орнаменты и казахские традиции чаепития лишь первый слой. Кроме того, произведения Саяна транслируют ключевые для Казахстана ценности семьи: они рассказывают о любви, заботе, устройстве быта. Даже атмосфера, которая царит внутри, невероятно уютная и теплая. Национальный контекст ощущается не только в предметах, но и во взаимоотношениях между персонажами.

— Авторская фишка Ирины Зюськиной — многослойность. Ее работы складываются из наложения пейзажей, линий, цветов и бытовых элементов. Это связано с тем, что в центре ее внимания тема влияния городской среды на человека?

— Конечно. Город в целом очень многослоен, и наложения возникают не только в контексте разных форм, фигур и ценностей, но и в формате личностных трансформаций, влияния различных факторов на человека и в целом многослойности и многосоставности личности. Ирина стремится показать не только многообразие города, но и человеческого выбора. Каждый из нас сам решает, куда пойти и как развиваться, в какой контекст погружаться, на что обращать внимание.

Ирина выросла в Москве и свои пейзажи выстраивает из «панелек», которые видит каждый день. Фраза «среда формирует человека, а человек — среду», как мне кажется, очень хорошо ложится на творчество Иры. Через пространство она стремится показать, как архитектура влияет на формирование личности: чем, к примеру, хозяин богатого частного дома отличается от жителя пятиэтажки. Также на выставке Ирина расскажет об умной и «комфортной» архитектуре, о понимании личного и общественного пространства, о том, что значит быть наедине с собой, и как влияет на нас изменение среды.

— Анна Лапшинова исследует одну из самых популярных тем в современном искусстве — место человека в социуме. Чем уникален ее подход к этому вопросу?

— Аня все пропускает через себя, раскрывая в работах внутренние переживания, страхи и надежды. У нее есть особый талант: она вычленяет личные сюжеты, которые одновременно волнуют всех. Выплескивая воспоминания и переживания, Анна словно освобождается от них, и интимные истории начинают жить своей жизнью. Кстати, художница говорит об этом в видео, которое вы можете посмотреть в галерее. В каждой ее работе есть забота о ближнем, коим также становится зритель, ведь он погружен в эти жизненные моменты вместе с ней. Художница честно рассказывает о своих чувствах, радостях и тревогах. Но при этом заботится о зрителях, понимая, что каждый человек либо уже пережил, либо обязательно переживет что-то подобное.

На выставку Анна привезла работы из серий «Дом», «Мемуары» и «Спящие», а также объекты, посвященные временам года. Мы взяли несколько миниатюр из серии 20winter20 и 20spring20. В весенней серии холст становится фоном, на нем лежит деревянная дощечка и маслом написаны сами пейзажи, а в уголке красуются колосочки. Эти картины камерные, но очень чувственные: любуясь пробуждением природы или пушистым снегом, ощущаешь истинный душевный покой.