Сон путешественника

«Пришло время уважать Восток и его древнюю культуру, а не Америку, появившуюся всего 300 лет назад»

Александр Акилов о дилетантах, европейских плебеях и мире, где разучились созерцать красоту

Пока мир кричит и продает, Александр Акилов предлагает остановиться. Но за этой тишиной — жесткая позиция: без школы нет искусства, без труда нет художника, без вкуса — лишь имитация. В его новой выставке «Сон путешественника» в казанской галерее современного искусства БИЗON нет погони за повесткой — только внимательный взгляд, долгий труд и попытка приблизиться к вечному. В интервью художник без скидок разбирает современную культурную реальность: почему нет великих имен ни в кино, ни в живописи, ни в музыке и как капитализм убивает искусство. О том, где заканчивается искусство и начинается подделка и почему эту границу сегодня почти никто не видит, — подробнее в интервью.

«Почему наш враг такой серьезный и мы никак не можем с ним совладать? У нашего врага главное оружие — отсутствие совести»

— Александр Кузиевич, первые зрители вашей выставки в БИЗONе описывают ее как нечто терапевтичное — пространство спокойствия, своего рода остров, к которому можно причалить, чтобы замедлиться и услышать себя. При этом у вас есть такие работы, как картина «Хор», — в политической плоскости, в которой проводятся параллели с ситуацией в Иране. Чувствуете ли вы давление повестки? Насколько вам важно работать на актуальные темы?

— На актуальные темы я никогда не писал картины. События в Иране наводят нас на эти размышления. Меня больше интересует вечность. Мы сейчас разговариваем с вами, а какой-то старик в горах хворост собирает, девочки у воды посуду моют или просто разговаривают. Это вечность. Актуальность быстро меняется: сегодня одно, завтра другое.

Хотя, конечно, то, что происходит в мире, не может не затрагивать. Если все уладится, дай бог, у меня есть мечта посетить Иран. Посмотреть эту красоту, пожить какое-то время, посочувствовать народу. Это великий древний народ, который не стал подстраиваться, как остальные.

— И все же ваше творчество не сквозит тревогой…

— К сожалению, нас не ждут прекрасные времена в связи с обостренной политической обстановкой, но хочется верить в лучшее. Заметно, что православная и мусульманская религии объединяются в эти непростые времена. Нашей стране хватило ума пойти именно этим путем, а не лезть в «цивилизованный мир». Как ни странно, в нашей стране знают европейскую культуру лучше, чем сами европейцы. А вообще, стремление к познанию всемирной культуры — это очень важно!

— Есть такая крылатая фраза «Любовь спасет мир». А что может спасти мир на данном этапе исторической действительности?

— Так же — красота и любовь спасут мир. Есть неверующие люди, на которых верующие снисходительно смотрят. Ну вы объясните им, что Бог — это хотя бы твоя совесть. Почему наш враг такой серьезный и мы никак не можем с ним совладать? У нашего врага главное оружие — отсутствие совести. Посмотрите, что происходит в Иране — разрушаются памятники архитектуры мирового масштаба. Иранцам есть за что воевать — у них великая культура. А в Израиле за последние 80 лет ни одного художника, музыканта и писателя не появилось. Вы же гениальные люди, евреи! Исаак Левитан, Марк Шагал великие! А вспомните, сколько в СССР за 80 лет было художников — не перечислить. Поэтому сейчас и складывается такая ситуация. Я слышал такую фразу: Иран играет в шахматы против Америки и Израиля, а те играют в покер. Шулеры. Как можно решить этот вопрос, когда ты постоянно играешь с шулерами и пытаешься честно играть?

При этом все говорят о политике, ресурсах, но мало кто задумывается о культуре. Обратите внимание, уничтожают древние культуры — Ирак, Сирия, Египет, Иран и так далее. Американцы, которым 300 лет, как сопливый подросток, пытаются руководить всем миром. И если раньше в политике, допустим в Европе, были неординарные личности, то сейчас плебеи.

— В вашем творчестве чувствуется синтез Востока и Запада. Почему для вас это важно?

— Наверное, по той причине, что это никогда и не разделялось. Границы нет, ее придумали политики. Не зря говорят — Евразия всегда была едина. Если называть третью столицу России после Москвы и Санкт-Петербурга, ею должна быть Казань — граница между Востоком и Западом, где объединяются оба мира. Пришло время уважать Восток и его древнюю культуру, а не Америку, которая появилась всего 300 лет назад на чужой культуре.

«Стоит только убрать технологии, и останется главное: живопись, книги, музыка, кино»

— Была ли в вашей жизни точка невозврата, когда вы окончательно осознали себя художником?

— Честно говоря, я с детства шел в этом направлении, пусть и не осознавал себя как художник. У меня были очень добрые родители, которые поддерживали и не ограничивали. Наши родители нам все позволяли, помогали устраиваться в жизни, и это многое определило.

— Вашим главным источником вдохновения является Таджикистан. Как часто вам удается возвращаться на родину?

— Стараюсь приезжать хотя бы раз в два года, чтобы увидеться с близкими. Разбросало всех по разным уголкам мира, но, когда я возвращаюсь в Таджикистан, мы снова собираемся за одним столом. Вообще, я уже много лет живу в своеобразном «шпагате» между Москвой, Душанбе и Германией, где сейчас моя семья — жена, дети, внуки.

— Ваши родители участвовали в строительстве Душанбе. Вы помните, как это было?

— Это была удивительная история. Моя мама, Ольга Васильевна, русская, приехала в Таджикистан в 1939 году по комсомольской путевке. Красавица, умница, будущий врач. Она быстро выучила таджикский язык и, несмотря на возможность остаться в городе, уехала работать в отдаленные кишлаки предгорий Памира, чтобы лечить людей там, где помощь была нужнее всего. Позже она работала в больнице в Гарме. Ее очень любили и уважали местные жители, называли «дохтур Лола». Лола по-таджикски значит «цветок».

Отец, Кузи Акилович, был человеком известным в республике — он воевал с басмачами, с оружием в руках защищал народную власть, участвовал в строительстве Памирского тракта, вложил огромные силы в развитие родного края. Когда родители познакомились, то уже вместе продолжили работать на благо Таджикистана.

— Есть ли у вас мастерская на родине или работаете только в Москве?

— Когда-то пытался обустроить мастерскую в Душанбе, но это сложно при моем ритме жизни. Меня все время тянет в дорогу, за пределы города. Последний раз, например, мы были на Памире. Я беру камеру и снимаю все, что цепляет взгляд, — собираю материал для будущих произведений. Чтобы полноценно работать на месте, нужно осесть хотя бы на полгода. А приезжать на месяц-два и запираться в квартире… зачем?

— Каким для вас как для художника видится родной край?

— В прошлом году при поддержке фонда Марджани мы выпустили фотоальбом «А воспоминаниям нет конца…» со снимками Душанбе 1970–1980-х годов. Тогда мне просто хотелось запечатлеть ускользающее состояние души, но со временем фотографии превратились в настоящую летопись. Я посвятил книгу родителям и тому поколению, которое в трудные времена построили город-сад — Сталинабад. К нам тогда приезжали со всего Советского Союза и удивлялись: «Откуда у вас такие красивые люди? Откуда такой красивый город?» Таким он и остался в моей памяти.

Мое любимое состояние природы — это сумерки. То самое почти неуловимое мгновение, когда солнце уже ушло, а ночь еще не вступила в свои права, есть магический час, когда можно попасть в прошлое. В это время происходит что-то необъяснимое: идешь по улице и будто перемещаешься на 50 лет назад: те же сады, тот же арык, те же силуэты людей в национальной одежде. Это почти кинематографическое ощущение, но в кино такой момент поймать сложно — он слишком хрупкий и быстротечный.

Прелесть живописи в том, что не нужно ничего говорить. Ты просто подходишь, смотришь, понравилось или нет. Либо картина заставит тебя вернуться, повесить ее в своем доме, чтобы дети и внуки смотрели, либо нет. Или вечность, или мгновение. Живопись — самый деликатный вид искусства. И при всей цифровой суете сегодняшнего дня — звонках, изображениях, бесконечном потоке информации — стоит только убрать технологии, и останется главное: живопись, книги, музыка, кино. То, что и есть наше настоящее наследие — и духовное, и материальное.

— Я заметила, что вы намеренно опускаете мелкие детали в пейзажах: памирские горы очень «мягкие», на них нет деревьев, острых скал и склонов…

— Я всегда стремлюсь к обобщению. Избыточная детализация, особенно на заднем плане, разрушает монументальность образа. Художников, обращавшихся к горной теме, не так много. Можно вспомнить горы Николая Рериха, Рокуэлла Кента, среднеазиатских художников. Фотография, конечно, способна зафиксировать природу во всей полноте, но даже ей трудно «охватить» горы: они слишком великие и древние, их не так-то просто постичь визуально.

— В чем выражается магический реализм вашего творчества и как разгадать секреты живописи? Знать контекст?

— Зрители часто задаются вопросами: куда идут люди по переходам через арык на картине «В ночь» и почему именно в это время суток? О чем шепчутся девушки в работе «Секрет»? Что ищут бабаи на холсте «Поиск»? Вы знаете, это не мои загадки и не мне отвечать на вопросы. Когда я сам ломаю голову над тайной, мне интересно работать. Если заранее знать ответ, то зачем тогда писать? Горы и стены древних кишлаков могут рассказать куда больше, я лишь запечатлеваю состояние.

— Насколько важна для вас литературная или философская основа при создании образа?

— Когда начинается работа, ты не знаешь, к чему ты придешь. У меня нет стандартного сценария, я не знаю, куда меня потянет в процессе работы. Порой результат получается гораздо интереснее, чем ты планировал. Заранее задуманный литературный герой, драматургия — для меня это неинтересно.

— На выставке представлены не только ваши картины, но и документальный фильм. Как долго вы собирали материал к нему?

— Я такой жадный до изображения (смеется)! Практически не расстаюсь с камерой. На самом деле материала накопилось столько, что фильм мог бы быть гораздо длиннее. Но даже в этой версии есть много живых, подлинных моментов — зачастую совершенно случайных, пойманных на лету. Как только что-то происходит — раз! И камера в руках. Куратор выставки Мария Филатова настояла, чтобы хотя бы часть этих хроник вошла в экспозицию, поскольку зрителю важно почувствовать контекст. Конечно, картины можно воспринимать без привязки к месту и времени, но определенное знание и понимание происходящего создает роскошную атмосферу. Музыка и живые голоса в фильме становятся продолжением живописи.

— После окончания художественного факультета ВГИКа вы могли пойти в кино. Почему выбрали другой путь?

— ВГИК мне многое дал. В те годы он был покруче Суриковского института — настоящий пионерский лагерь для творцов. После выпуска мне предлагали сотрудничество большие люди в кинематографе, но я отказался из-за своего юношеского максимализма — не хотел, чтобы кто-то мною командовал. Я привык ориентироваться только на собственное мнение, поэтому выбрал станковую живопись.

— Какими культовыми режиссерами вдохновляетесь?

— Советское кино XX века — это мощнейший историко-культурный пласт, которым мы должны гордиться. Я могу 150 фильмов назвать, если хотите. Классика для меня — «Иваново детство» и «Андрей Рублев» Андрея Тарковского, документальные фильмы Сергея Эйзенштейна. Кстати, мой преподаватель работал художником во всех его картинах, а нас учил внутренней киношной кухне — очень этим горжусь. «Долгая счастливая жизнь» Геннадия Шпаликова, «Живет такой парень» Василия Шукшина, «Я шагаю по Москве» Георгия Данелии, «Баллада о солдате» Григория Чухрая — шедевры советского кинематографа, очень душевные и понятные сердцу фильмы. Еще отмечу «Братьев Карамазовых» Ивана Пырева, который скоропостижно скончался и не смог доснять фильм. Его потом доснимали Кирилл Лавров и Михаил Ульянов. Можно долго перечислять. Это мощнейшая страница великой страны.

«Научно-технический прогресс дал и плюсы, и минусы. Сейчас все смешалось: хорошее и плохое — как будто смешали дерьмо с клубникой»

— На ваших полотнах можно увидеть не только пейзажи, но и множество персонажей. Это реальные люди?

— Человеку, который никогда не был в Советском Таджикистане, мои работы могут показаться выдумкой. Но все это подлинная жизнь: спящие старики, девушки, гуляющие в национальных одеждах. Кстати, национальную одежду носят и сейчас — это неотъемлемая часть местной культуры.

Иногда на улочках Душанбе в моих картинах появляется мудрый бабай в фиолетовом чапане — то дремлет посреди аллеи, то куда-то бредет. Некоторые сюжеты навеяны фотографиями: я много снимал протяженные арыки — каналы с чистой водой, где дети раньше запускали кораблики, женщины мыли фрукты, а осенью по воде плыли листья — незабываемая красота. Однажды я увидел, как русские бабушки идут на Пасху в православную церковь. И эта сцена тоже стала картиной. Работа «На праздник» заметно отличается цветовой гаммой от остальных: она теплее, солнечнее, наполнена золотистыми бликами. А недавно в ней вдруг начали проявляться синие оттенки, словно картина живет своей собственной жизнью!

На выставке есть работа «В картине», где изображены две девушки, любующиеся искусством. Одна из них моя дочь. Смысл в том, что обычно люди живут в какой-то суете, а потом приходят, например, в Третьяковскую галерею и вдруг забывают о проблемах, погружаются в мир искусства и красоты.

— Как думаете, что будет с искусством? Лет через 10 нам нечего будет созерцать?

— Научно-технический прогресс дал и плюсы, и минусы. Сейчас все смешалось: хорошее и плохое — как будто смешали дерьмо с клубникой. И нужно буквально из этой массы пинцетом вытаскивать что-то ценное. В интернете — настоящая помойка. Но среди этого есть умные люди, хорошие художники, писатели. Просто их мало, и они неизвестны. В 1960–1970-х была интересная музыка. А потом — раз, и все закончилось. Сейчас ни в Америке, ни в Англии, ни у нас, по сути, нет такого уровня. Наша эстрада — это позор. Я телевизор по праздникам не смотрю. Смотришь — и видишь безобразие. А дети сидят и смотрят на это с восхищением, родители аплодируют. Вот так вкус и формируется.

Реклама тоже действует на людей, особенно на детей. Она незаметно проникает в сознание. Я помню время, когда в Советском Союзе рекламы вообще не было. Первая реклама появилась, когда приезжали канадские хоккеисты. Тогда всем было просто любопытно ее увидеть. А потом это стало нормой, и теперь весь мир от этого страдает. Торгаши управляют миром. Что уж говорить об искусстве, когда на первом месте деньги и реклама. Безвкусица, дурь. Не подготовлены дети в этот мир выходить.

— Разве предыдущие поколения были подготовлены?

— Я человек послевоенного поколения, родился в 1951 году. И хорошо помню, как жили люди после войны: в семьях было уважение друг к другу, на свадьбах пели за столом, создавали крепкие семьи. Люди ценили жизнь, потому что страна потеряла 27 миллионов человек, все видели ужасы войны. Сейчас, к сожалению, многое из этого утрачено. Хотя, конечно, все зависит от воспитания. Если молодой человек подготовлен, если он понимает, как противостоять всему этому потоку низкопробной культуры, тогда все нормально. И ведь есть примеры.

— Где тогда для вас проходит граница искусства? Есть ли точка, после которой это уже что-то другое, возможно, не плохое, но другое?

— Настоящий художник, музыкант или писатель работает не ради денег. Он может вообще ничего не получать и продолжать заниматься своим делом. Вот я говорю о себе: даже если мне не будут платить, не будет никакого внимания, я все равно буду работать. Потому что иначе не могу. Более того, это даже помогает мне в психологическом смысле. Работаешь — и все становится на свои места. Сегодня не получилось, завтра не получилось, но ты продолжаешь. Упираешься и в итоге достигаешь результата. Важно двигаться вперед: то, что сделал вчера, сегодня сделать лучше, а завтра — еще лучше. А сегодня часто происходит наоборот: сначала хотят обеспечить себя, а потом уже левой ногой на холсте что-то мазать, чтобы бизнесмен, который ничего не понимает в этом, купил эту картину.

Единственный путь в искусстве, науке и культуре — это учиться, учиться и учиться. Нужно решать трудные задачи, это интересно, это бесконечность… Все великие мастера жили этим. Многие из них бедствовали, но создавали шедевры. В искусстве нет конечной точки. И для этого нужен не только труд, но и высокий уровень интеллекта. Все великие художники — это мои учителя. Я не могу сказать, что учился у кого-то одного. У каждого берешь понемногу. Это начинается с детства. В школе у нас висели репродукции: «Золотая осень» Левитана или «Утро в сосновом лесу» Шишкина. Это, может, сейчас смешно. Но именно с этого начинается восприятие искусства.

«Бог не дал творческих данных искусственному интеллекту. Бог создал человека»

— У вас были выставки во Франции, США, Великобритании и других странах. Как сейчас с международной деятельностью?

— Наши работы возили в разные страны — мы участвовали в групповых выставках как молодые художники, были стипендиальные программы. Картины разошлись по разным музеям и коллекциям. Но, честно говоря, я не считаю, что этим стоит особенно гордиться. К этому нужно относиться спокойно.

— Какие у вас еще выставки планируются в ближайшее время?

— Я человек не пробивной. Сам себя не продвигаю, не рассылаю работы, не навязываюсь. У меня есть сайт, и через него иногда выходят люди, предлагают участие в выставках, проектах. Что будет в будущем — время покажет.

— Ваши картины хранятся в том числе в Третьяковской галерее, например «Прогноз погоды». Сейчас там много ваших произведений?

— Был юбилей Таджикистана в Москве, на Кузнецком мосту проходила большая выставка. Туда привезли работы многих художников, и Третьяковская галерея официально приобрела две работы: мою («Осенний пейзаж») и Сабзали Шарипова. Это был 1992 год.

Были и другие приобретения Третьяковской галереей: небольшие работы покупались, передавались в разные музеи. Например, одна из моих работ оказалась в доме-музее Левитана в Плесе, что-то отправляли в Сочи, что-то — в подмосковные музеи, через министерство культуры. А работа «Прогноз погоды» до сих пор упоминается и иногда экспонируется.

У меня живопись преподавал Борис Неменский. Ему сейчас 103 года. Он прошел войну, дошел до Берлина — человек серьезный, уважаемый. Он написал мой портрет еще в молодости, когда я у него учился. И этот портрет позже приобрела Третьяковская галерея.

— Сегодня, когда многое создается с помощью искусственного интеллекта, потребность в настоящем художественном слове не пропадет?

— У искусственного интеллекта много плюсов, но он должен быть твоим лакеем, слугой. Когда этот лакей начинает хитрить и обманывает своего хозяина, то это уже опасно. Потому что Бог не дал творческих данных искусственному интеллекту. Бог создал человека. Да, он болеет сейчас. Надо лечиться. Ничего не поделаешь.

Вы знаете, у людей, к счастью, до сих пор остается одна важная вещь — сны. Мы видим разные сны: красивые, тревожные, странные. И слава богу, до этой области никакой ИИ не доберется. Это нечто, что невозможно до конца объяснить или воспроизвести искусственно. Человек с детства живет в мире фантазии: сказки, образы, воображение. Это формирует ощущение чего-то возвышенного, интересного, живого. Потом человек взрослеет и начинает понимать, что мир бесконечен. Ему хочется самому что-то открыть, пройти свой путь, а не просто нажать кнопку и получить готовый ответ. Сейчас же многие привыкают к тому, что любую информацию можно мгновенно найти. Но важно не только получить ответ, а самому дойти до него. Посмотрите: люди не знают элементарных вещей — географию, историю. О литературе я уже не говорю.

Возьмем кино. Над фильмом работает огромное количество людей: режиссер, оператор, художник, актеры, композитор. Это сложнейшее искусство. И что в итоге? Его смотрят в маленьком «спичечном коробке». То же самое с картинами великих художников. Люди говорят: «Я видел эту картину в интернете, зачем идти в Третьяковскую галерею?» Времени нет у молодежи, обратите внимание. Чтобы понять линию, нужно лет 20 рисовать. Рисунок, живопись, композиция — это годы труда. Нужно изучать анатомию, форму, линию. Это сложный, долгий путь. И только через это приходит понимание, что такое линия, цвет, гармония. У человека появляется вкус.

Свобода — это хорошо. Но без профессиональной базы она превращается в дилетантство. Есть, конечно, самородки, люди без образования, но с природным талантом. Но это единицы на тысячи. А когда каждый говорит: «Я и так художник, учиться не нужно» — это проблема. Тогда стирается граница между настоящим искусством. Я всегда привожу пример: вы пойдете лечиться к врачу без образования или к профессионалу? Ответ очевиден.

Когда я учился в институте, у нас преподавали выдающиеся люди. Например, искусствовед Михаил Алпатов — крупнейший специалист по Ренессансу, его книги ценили даже в Италии. Это была фигура мирового уровня. Русское искусство у нас преподавал Алексей Третьяков — тоже серьезный специалист, который глубоко знал предмет. У нас также преподавал художник Иосиф Шпинель, работавший с Сергеем Эйзенштейном. Это был колоссальный опыт: слушать человека, который непосредственно участвовал в создании великого кино. К сожалению, таких людей уже почти не осталось. Такие фигуры формируют мышление. И сегодня мы во многом страдаем от того, что подобных масштабных личностей нет.

— Чтобы завершить нашу беседу на позитивной ноте, поделитесь своими впечатлениями о выставке, о Казани?

— Казань — это замечательный город с древней историей. Мне очень понравилась местная публика. Люди охотно идут на контакт и понимают друг друга. Здесь я в очередной раз почувствовал, что Россия — мощная, большая страна. Как раз в это время был праздник Навруз. И было видно, как люди разных традиций — православные христиане и мусульмане — объединяются в хорошем смысле. Это очень важное ощущение. Люди понимают, что происходит. Потому что в истории уже было время, когда русские, татары, башкиры, узбеки, таджики и многие другие народы во время Великой Отечественной войны вместе сражались на стороне Советского Союза. Это важно помнить. Сейчас надо сплотиться и жить как раньше — с добром, совестью и любовью друг к другу. И не забывать об искусстве.

Человек дороги и художник сна: путешествия, «изгнание» и боль в живописи Александра Акилова

Московский куратор Мария Филатова о магии Памира, тревоге от культуры и национальном совриске

В картинах Александра Акилова нет конкретного «здесь и сейчас» — только мягкий свет, застывшие облака и словно пришедшие из воспоминаний фигуры. Выставка художника открылась в казанской галерее современного искусства БИЗОN. О судьбе мастера, чей путь пролегает между странами и культурами, попытке зафиксировать момент между сном и явью, восточной созерцательности и русском символизме, а также о стагнации экспериментального искусства в Татарстане рассказала куратор экспозиции, научный сотрудник Музея Востока Мария Филатова.

«Тревога у зрителя возникает и от незнания культурных особенностей другого народа»

— Работы Александра Акилова создают тревожное настроение, чем-то похожее на полуденный ужас. При этом тревога здесь не выглядит самоцелью, а скорее пытается вывести зрителя из привычного состояния, заставить всматриваться дольше и внимательнее, отозвался один из гостей на открытии выставки «Сон путешественника» в «БИЗОNе». Мария Юрьевна, вы, как куратор вернисажа и давний друг художника, согласны ли с такой интерпретацией?

— Мы отталкиваемся от идеи постижения мира через созерцание, и я бы не сказала, что творчество Александра пронизано тревогой. Драматические работы есть, например картина «Хор», созданная специально к выставке. Она связана с политической ситуацией в мире — Александр проводит параллели с проблемой, постигшей Иран, и это отразилось в работе: странные всполохи на небе, группы женщин, которые стоят рядами и смотрят в небо. Раздается хор природы и женских голосов…

Мне кажется, иногда тревога у зрителя возникает и от незнания культурных особенностей другого народа. Я сама с этим сталкивалась, когда посещала Таджикистан и вслушивалась, вглядывалась в происходящее и осознавала, насколько разные у нас культуры. Стороннему человеку сложно постичь глубину взаимоотношений чужого народа. Возникновение тревоги в таком случае естественно. Одновременно с этим что-то незнакомое нас притягивает.

— Поменялся ли ваш взгляд на экспозицию после общения с гостями и самим Акиловым на открытии?

— Редко удается получить столько искренних отзывов и столь живой интерес именно к творчеству: на вернисаж люди обычно приходят пообщаться друг с другом. В БИЗОNе же стало очевидно, что галерея тщательно готовится не только к экспозициям, но и к работе с аудиторией. В галерею приходит внимательный, заинтересованный зритель, настоящий ценитель искусства. Акилов рассказывал, как к нему подходили люди разных возрастов — не просто сфотографироваться рядом с художником, а поговорить, попытаться понять его работы. Это очень ценно.

Метафоричность фигуративной живописи Акилова не всегда считывается сразу. В его работах есть скрытая тайна, как в восточных миниатюрах, хотя сами сюжеты на первый взгляд просты. Женщины сидят у арыка или заглядывают за стену, мудрецы идут сквозь пустынные горные пейзажи — кто эти люди, что они делают, реальные ли это персонажи или образы? Гостям было важно услышать истории и почувствовать смысл. Александр скорее интроверт, но на вернисаже он заметно раскрылся: было видно, что он с радостью делится эмоциями.

Я и сама услышала много нового, например о его последней работе «Гость». Картина круглая — удачный эксперимент по живописной пластике в стиле фресок Джотто ди Бондоне. В Таджикистане есть православные храмы, и Александр изобразил приезжего священника, окруженного местными жителями, — человека иной культуры и религиозной традиции. Он отличается, но при этом органично вписан в среду.

Особенно гостей заворожила двухметровая работа «Бесконечность». На ней изображен широкий арык, по берегам которого сидят люди — разговаривают, наслаждаются бликами на воде, испытывают сиюминутную и вечную радость от жизни. В городах и крупных селениях Средней Азии такие каналы с чистой горной водой — часть повседневной жизни. Талант художника заключается в том, чтобы превратить реалии жизни в магию.

— Люди также интересовались картиной «Поэты» — почему изображены только головы людей, куда они идут ночью, что скрывают? Связано ли это с нынешним контекстом?

— Работа написана достаточно давно, в 2018 году. У Акилова на художественном факультете института кинематографии были великие учителя (например, искусствовед Михаил Алпатов преподавал историю итальянского Возрождения), которые научили его видеть определенным образом. Произведения Александра как кадры из кино, кадры из жизни.

Почему герои изображены фрагментарно? Во-первых, такой стиль был распространен у некоторых художников 1970–1980 годов. Во-вторых, так мастер уходит от реализма. «Поэты» импрессионистичны, их сложно разглядеть с первого раза, они теряются в дробленом воздухе и становятся частью пространства. Может, это вовсе не те, кто пишет стихи, а просто люди с поэтическим складом ума, некие таджикские мужчины, которые ночью направляются к святому человеку? По древней суфийской традиции в горах Таджикистана можно встретить мудрецов, что основывают свои сообщества и помогают найти ответы на тревожащие вопросы.

— Если представить «Сон путешественника» как состояние между мирами, где именно, на ваш взгляд, происходит этот переход? В географии, памяти или же в воображении?

— В целом все работы Александра — это своего рода «сон путешественника» и в каком-то смысле путешествие во времени. В момент засыпания иногда удается уловить краткий миг, когда возникают удивительные видения и неожиданные мысли. Я, например, если не могу найти точное слово или нужный оборот для текста, специально ложусь и позволяю себе погрузиться в это состояние: сознание расслабляется и начинает работать иначе. Художник тонко чувствует это пограничное состояние — между сном и явью — и передает его в своих произведениях.

Если говорить о работе «Сон путешественника», автор сам предложил это название для всей выставки. Мне обычно непросто даются названия, но здесь абсолютное попадание: оно точно отражает настроение и внутреннюю логику его творчества. Состояние сна выражается в странной матовости: застывшие облака, «мягкие» горы… В результате возникает почти сюрреалистическая картинка, будто увиденная с высоты птичьего полета. Ведь многие из нас хотя бы раз летали во сне — и художнику удалось передать это ощущение. Кроме того, «Сон путешественника» — одна из новых работ, и, вынося ее в название выставки, мы тем самым акцентируем внимание зрителей на свежих произведениях автора.

— Можно ли сказать, что эта выставка не только о путешествиях, но и о невозможности окончательно вернуться в «утерянный рай»? Есть ощущение, что художник постоянно пытается через свои картины отрефлексировать то, что не может внутренне отпустить, возможно тоску по родине, которую пришлось покинуть.

— Согласна, это в том числе рефлексия. Художник родился в Душанбе, затем на время уехал учиться в Москву. В период распада Советского Союза в Душанбе началась одна из самых тяжелых гражданских войн на постсоветском пространстве и семье Акилова пришлось фактически бежать: Александр уехал в Москву, его супруга с дочерью перебралась в Германию к родственникам. С 1990 годов Александр ведет жизнь «человека дороги»: работает то в московской мастерской, то возвращается на родину, то живет с семьей. Ранее, когда была возможность, он путешествовал, например, по Италии, ездил в Италию, постигая близкую ему культуру созерцания.

Как «человек дороги» Акилов постоянно перемещается не только в реальности, но и в памяти. Он пишет не столько то, что видит здесь и сейчас, сколько образы своей юности — тот самый зеленый город-сад Душанбе, построенный его родителями. Там журчат арыки, кроны деревьев возвышаются над улицами, а солнечные блики оживляют тенистые улочки.

— Поскольку выставка представляет уже сложившегося художника, как, на ваш взгляд, меняется интонация этого «путешествия во времени» — от ранних работ к самым свежим?

— Мы не ставили перед собой задачу показать эволюцию метода в хронологии. Художник по-прежнему движется между сном и явью, возвращаясь к своим воспоминаниям. Ранние работы, 1980–1990 годов, почти не сохранились в его мастерской — они давно разошлись по музеям и частным коллекциям. Однако важно отметить, что в тот период его живопись была более сюрреалистичной. В то время доступ к альбомам западных художников был ограничен, и любые подобные издания становились настоящей ценностью. Сюрреализм завораживал, оказывал сильное влияние — его отголоски заметны, например, в картине «Ночь» (2000): неподвижные, почти каменные кроны деревьев и облака, две женщины на фоне неба, простые по форме дома и одинокая фигура бабая вдали.

Периодически Акилов обращается к импрессионистическим приемам, как в работах «Поэты» или «Муж и жена». В мерцающем, подвижном свете зрителю приходится всматриваться, чтобы различить фигуры и уловить сюжет. В более поздних произведениях заметен поворот к графичности — это видно в картине «Незнакомый путь» (2024) и в «Бесконечности». Складывается ощущение, что 2020-е годы открывают новый этап его пластических поисков, вырастающий из предыдущего опыта. От более свободной, импрессионистической манеры он в ряде работ переходит к большей структурности: усиливается графическое начало, появляется детальность, архитектурная строгость, четче выстраивается геометрия форм. При этом особую роль начинает играть диалог фактур: гладких — в изображении неба, дорог, стен — и плотных, пастозных, почти скульптурных — в кронах деревьев. Сохраняются характерные для художника необычные ракурсы, уводящие в глубину перспективы, мягкая, сдержанная цветовая гамма и тонкая игра солнечного света.

Александр балансирует между сюрреализмом, импрессионизмом и строгим фигуративом, экспериментируя и включая новые методы. Я бы не стала препарировать его творческий путь во времени, потому что он постоянно возвращается к уже найденному и одновременно движется вперед — это бесконечное творческое движение. Интересно, что даже самые небольшие его работы монументальны — еще одна особенность акиловской живописи.

«Александр все-таки светский человек. Дервиши отказываются от мирского и выбирают путь, отличный от обычных людей, создают собственную систему мироустройства»

— Чем работы Акилова выделяются на фоне других представителей современной живописи?

— Александр Акилов — тонкий живописец, виртуозно владеющий цветом и фактурой. Это высокопрофессиональное искусство музейного уровня, которое отличается ярко выраженным своеобразным стилем живописно-пластического языка. Его работы узнаваемы. В отношении искусства Александра я бы использовала эпитеты «интровертное», «самодостаточное» и «интеллигентное». Оно не выносит шума и суеты, впрочем, как и сам художник. Любимые слова Акилова, определяющие суть его творчества, — «гармония» и «состояние». Художник ловит вдохновение не в сюжетах, его работы лишены литературности, а скорее сродни кадрам хорошего кино — Андрея Тарковского, Вима Вендерса. Умение формировать композицию по принципу кинокадра проявилось уже в юности: после художественного училища в Душанбе в 1970-х Александр учился на художественном факультете ВГИКа.

В работах Акилова чувствуется высочайший профессионализм старой школы, требовательность к себе — он просто не выпустит из мастерской работу, в которой хоть немного сомневается. Сам художник, говоря об уровне мастерства, с большим уважением упоминает Аркадия Пластова, Александра Дейнеку, Кузьму Петрова-Водкина, своих учителей Бориса Неменского и Владимира Токарева, также отмечает серьезный уровень Дмитрия Жилинского, Николая Андронова, петербургских монументалистов Евсея Моисеенко и Андрея Мыльникова.

Конечно, характер и интонацию творчества определяет география. Старый Душанбе с его тенистыми улицами и уютными двориками продолжает жить в работах художника. А еще невероятной красоты горы и кишлаки на склонах, осененные вековой мудростью бабаи, мягкие силуэты женских фигур, игра света и теней, переплетающихся с полосатым адрасом одежд местных жителей, пыль афганца — ветра, который приносит с собой песок, застилая желтой пеленой все вокруг. В работах Акилова живут шум горной реки, щебет ночных птиц, напевный таджикский язык, плавная и одновременно ритмичная музыка — отражение характера местных жителей. Где бы Александр ни находился, он пишет Таджикистан — волшебную страну воспоминаний и снов. Наше время — это очередная эпоха перемен. Стиль Акилова окончательно сформировался, по сути, тоже в эпоху перемен. В эти периоды стресса и турбулентности произведения Александра побуждают созерцать, оказываются пространством глубоких размышлений, спокойствия, гармонии и эстетики.

— В чем проявляется сочетание традиций русского и европейского символизма с восточным мироощущением в работах Александра Кузиевича?

— В искусстве Акилова много и от русского авангарда, и от русского символизма, и от итальянского Возрождения. Лично я вижу ассоциацию с творчеством русского живописца Виктора Борисова-Мусатова — в интонациях, какой-то мечтательности, погружении в невозвратное прошлое.

Для многих художников из союзных республик путь профессионального становления проходил через Москву, а важнейшей «школой зрения» становилась Италия с ее великими мастерами Ренессанса. В этом контексте на Акилова, безусловно, повлияло искусство в том числе Джотто ди Бондоне, Бартоломео Монтаньи и Пьеро делла Франчески. Их влияние ощущается в монументальности композиций, ясности форм и особом ощущении пространства. Если представить работы Акилова увеличенными и перенесенными на стену в виде фресок, они выглядели бы абсолютно органично.

Существенную роль сыграло и обучение во ВГИКе в период расцвета советской киношколы. Там внимательно изучали итальянский кинематограф — фильмы Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Лукино Висконти. Сам художник часто обращается к наследию Андрея Тарковского, особенно выделяя его ранние фильмы «Иваново детство» и «Андрей Рублев». Хотя, на мой взгляд, по своему настроению его живопись ближе к позднему Тарковскому, например к «Жертвоприношению», «Ностальгии».

Наконец, важнейший пласт — это психология восточного человека, его культурный код. Александр вырос в таджикской среде, и это сформировало особое мироощущение: склонность к созерцанию и внимание к тишине. В его работах наблюдение и медитативность становятся способом постижения мира. В результате возникает уникальное соединение: восточный менталитет преломляется сквозь русский и европейский символизм, создавая многослойное и глубоко личное художественное высказывание.

— Как думаете, насколько сильно среднеазиатская художественная школа повлияла на почерк мастера? Какие элементы традиционного таджикского стиля присутствуют в мировосприятии и визуальном языке Александра?

— Искусство Акилова мультикультурно. Есть несколько художников таджикской школы, которых искусствоведы называют интонационно близкими Акилову: Акмал Миршакар, Юрий Вайс, Азам Атаханов. Но не может быть и речи о сходстве, у каждого свой путь. Акилов берет за основу собственное восприятие мира, таджикскую эстетику, ощущение древности культуры этого иранского этноса, плавность движений, красоту природы и людей. Его дар передачи цветовых соотношений развился благодаря Таджикистану.

Контекст всегда важен, так как искусство, даже самое отвлеченное от действительности, ею питается. Акилов до сих пор бережно хранит в памяти советский Таджикистан, Душанбе своего детства, ищет фрагменты ушедшего в современных реалиях. По сей день он искренне переживает об историческом сломе, произошедшем в 1990-х годах и разрушившем многие судьбы. На выставке есть полотно «Прощание»: солнечные блики разбегаются по сиреневой стене дома, неподвижно сидящие люди, бессильно лежащие на коленях руки. Это трагичная работа посвящена той самой коллизии 1990-х.

Акилов не только живописец, но и фотограф, автор документальных фильмов. На выставке мы решили показать фильм, собранный из съемок разных лет, — он поможет погрузиться в мир художника. Александр как-то сказал: «Главное, на мой взгляд, соединить звук и изображение». Фильм и живопись прекрасно сосуществуют, взаимодополняют друг друга в пространстве зала. Например, потрясающее по колориту полотно «Воспоминание» 2016 года. Просматривая фотографии, сделанные Александром в разное время, я обнаружила, что сюжет картины навеян увиденным когда-то. То, что в некоторых произведениях воспринимается как ритуальные действа, отвлеченные от жизни, оказывается самой жизнью. В этом и заключается талант художника — пропустить реальность через свою душу и показать глубину бытия, то, что в суете мы не замечаем.

— Нет ли на этой выставке элемента экзотизации Востока, пусть даже на уровне бессознательного?

— Александр — очень свободный в своем выборе человек и никогда не подстраивается под чужое мнение. После учебы во ВГИКе его звали работать в кино с видными режиссерами, но он выбрал свободное парение в творчестве. Он не ставит себе целью изображать экзотику Востока и привлекать этим зрителей, просто пишет то, чем дышит, что вспоминает. А уже как отнесется зритель — дело другое. Мы можем найти экзотику в чем угодно, тем более если не знакомы с историей суфизма, дервишей, тайной мусульманских мест и так далее. Для многих жителей Татарстана все же эти темы близки, учитывая его крепкие исторические связи со Средней Азией. В конце концов, Шигабутдин Марджани учился в Бухаре и Самарканде.

— Самого Акилова можно назвать дервишем, учитывая его «скитания» и то, как это отражается на полотнах?

— Я бы не стала сравнивать его с дервишем. Александр все-таки светский человек. Дервиши отказываются от мирского и выбирают путь, отличный от обычных людей, создают собственную систему мироустройства. Он лишь наблюдает за ними и восхищается мудростью.

«Сейчас в целом в мире происходит стагнация»

— Как вы познакомились и сработались с Акиловым?

— Впервые я увидела произведения Акилова в 2000-х годах в Государственном музее Востока, где работала и продолжаю работать. Позднее, в 2010-м, познакомилась с самим художником. Тогда, помимо Музея Востока, я работала с фондом Марджани, который организовал несколько персональных выставок Акилова в Москве, Казани, Академии художеств Санкт-Петербурга.

Я очень ценю общение с Александром, бесконечно уважаю его и восхищаюсь творчеством. Мой диалог во времени с ним — редкий случай, когда я стараюсь не давить кураторским авторитетом, не спорить, а слушать и воспринимать.

Мы трижды вместе ездили в Таджикистан, гуляли по Душанбе, путешествовали в горы. Фанские горы, Памир сразили меня своей живописной красотой! Подозреваю, что тут не обошлось без Александра, который умеет выбирать места для остановок и созерцания. Мы отдыхали в тихих кишлаках высоко в горах, расположившись на курпачах, пили чай с вкуснейшим медом. Я слушала мелодичный таджикский язык, национальную музыку, любовалась спокойным достоинством жителей. Помню, мы пришли в гости к знакомой семье. В какой-то момент включили музыку, и маленькая двухлетняя дочь хозяев начала танцевать. Она не делала резких движений, это был удивительный танец рук, легкий поворот головы — врожденная, какая-то древняя пластика.

Для меня эти путешествия стали невероятным открытием. Надо не забывать, что вся мудрость идет с Востока — достаточно вспомнить Авиценну, Улугбека, Тамерлана. Стоит чтить эту древнюю культуру и сызмальства приучать наших детей уважать носителей уникального культурного кода.

— Как вы начали работать в Музее Востока?

— Я окончила исторический факультет, отделение истории искусства МГУ и через некоторое время решила работать. По наводке однокурсницы с искусствоведческого отделения устроилась в Музей Востока, в бывший отдел Советского Востока — отдел искусства народов Кавказа, Средней Азии, Сибири и Крайнего Севера. Восточная культура оказалась мне близка, тем более что моя мама родилась в Баку и все детство я провела в Азербайджане. До сих пор останавливаюсь, если слышу азан, голос муэдзина — для меня это некий момент истины.

— Вы курировали выставочные проекты не только в России, но и за рубежом, например в Германии и Италии. Расскажите о них.

— Раньше я плотно работала с Азербайджаном и, например, по заказу фонда Гейдара Алиева в Германии делала выставку художника, горского еврея. В Италии помогала делать выставки от Музея Востока, поскольку там очень увлекаются туркестанским авангардом. По линии фонда Марджани занималась выставками восточного авангарда в Париже, были и частные проекты. Как видите, всегда была связь с Востоком.

— Насколько европейский культурный ландшафт отличается от российского и среднеазиатского, с которым вы хорошо знакомы? По словам Александра Кузиевича, ни в Германии, ни в той же Италии нет современного искусства.

— Александр, в принципе, с некоторым неприятием относится к современной американско-европейской культуре. Он восхищается итальянским Ренессансом, вспоминает старых американских художников, но то, что происходит сейчас, для него достаточно сложно и болезненно. Не забываем, что он человек советской закалки, и это отражается в том числе на его отношении к современной западной культуре. В чем-то могу с ним согласиться. Думаю, сейчас в целом в мире происходит стагнация. Это касается и российского искусства, и Западной Европы, и Штатов и, наверное, Востока. Востоку сейчас вообще, по-моему, не до искусства.

С одной стороны, сейчас появилось больше форматов, материалов, экспериментов. С другой — тенденция, что художником может стать каждый. На самом деле чувствуется, когда у художника нет образования. Профессиональное искусство держится на трех китах — композиция, рисунок и живопись. И конечно, знание истории искусства, насмотренность. Существуют удивительные от природы звезды, и Саша это тоже признает, но их единицы.

— Можно ли утверждать, что сейчас современное искусство ориентировано на потребителя, а не на «созерцателя»? У Акилова искусство — это состояние, атмосфера, те самые три кита, о которых вы сказали, а в настоящее время большую роль играют тренды.

— Автору надо на что-то жить и чем-то питаться, чтобы были силы творить. Но, судя по моим наблюдениям, все не так катастрофично. Хороший художник в первую очередь реализует свой талант, а чтобы продвигать творчество, сотрудничает с промоутерами и галеристами. Все люди разные: кто-то думает только о финансовой стороне, а кто-то — о высоком. Я же верю в чистое искусство.

«Волго-Камский регион — это отдельный бурно развивающийся мир совриска»

— Все чаще мы видим выставочные проекты, которые проводят связь между регионами Поволжья и Средней Азией. Чем оправданны такие параллели и где в этом диалоге заключены важные открытия?

— История взаимоотношений регионов Поволжья, особенно представителей тюркского мира и мусульманского Востока, давняя. Это и политический фон, и торговые связи, и интерес друг к другу, а в современном мире еще и взаимное желание организаторов проектов и самих художников расширить географию. В целом это прекрасно. Но есть ощущение, что в большинстве случаев формальная, официальная сторона вопроса преобладает над творческой. В результате по-настоящему яркие талантливые авторы и с той, и с другой стороны остаются вне больших событий.

— Следите ли вы за творчеством современных художников в национальных республиках Поволжья?

— Волго-Камский регион — это отдельный бурно развивающийся мир совриска, с которым хочется работать. Мне он близок духовно и ментально. Мое знакомство с современным искусством этого макрорегиона началось еще во время сотрудничества с фондом Марджани. Тогда, в 2016 году, я готовила выставку «Уфа. Точка возврата» в Московском музее современного искусства (ММОМА). Ей предшествовало исследование творческой Уфы, посещение множества мастерских. Тогда я больше концентрировалась на зрелых художниках, стоявших у истоков формирования современной художественной среды в Башкортостане и непосредственно в Уфе. Стоит оговориться, что это искусство в наибольшей степени городское. Даже родившиеся в селах художники концентрируются в Уфе, Казани, Ижевске, Чебоксарах.

В дальнейшем и сейчас, если говорить об этом регионе, я сотрудничаю с музеем современного искусства ZAMAN (Уфа). Это молодая институция с большими перспективами. Благодаря ей я расширила сферу своих изысканий и открыла много прекрасных имен. Некоторые из художников совсем молодые, но уже достойны внимания. Открытием для меня стали ижевские художники — довольно большое сообщество талантливых авторов, работающих в разных медиумах. При этом как раз в Ижевске нет галерей и минимум площадок для выставок.

— Как бы вы оценили траекторию развития современного искусства в Татарстане в последние годы?

— Искусство художников Татарстана мультикультурно. Это очень талантливые и образованные люди, которые черпают вдохновение из мирового контекста. Хотя и в их искусстве при ближайшем рассмотрении обнаруживаются элементы, которые указывают на культурный код, привязанность к месту рождения. Я не буду называть имена — этих уже давно и крепко сформировавшихся художников-профессионалов несколько, и они держат на своих плечах современное искусство республики.

Если говорить об общих впечатлениях о совриске Татарстана, о молодом экспериментальном искусстве, у меня возникло ощущение некоторой стагнации. Сравнивая с другими регионами, я бы не сказала, что Татарстан в топе. Да, официальная культурная жизнь бьет ключом: замечательные проекты делают ГСИ, «Смена», готовятся фестиваль медиаискусства, конкурс современного искусства «Казань-stars». Эти мероприятия привлекают туристов, которые в восторге от Казани. Но, копнув глубже, мы обнаруживаем отсутствие творческих сообществ современных художников, какого-то движения вне официальной плоскости. Были «Прометей», «Тасма» — казалось бы, прекрасный старт для нового искусства. Пока не совсем понятно, будет ли продолжение.

— Как думаете, почему так происходит?

— Если обратиться к казанскому искусству 1920–1930-х, мы обнаружим целую плеяду потрясающих художников-авангардистов — Фаик Тагиров, Константин Чеботарев. Баки Урманче — просто глыба изобразительного искусства. В 1990-х тоже было много интересных, андеграундных художников — Геннадий Архиереев, Олег Иванов, Наркис Пономарев и Ильгизар Хасанов, который работает по сей день. По моему мнению, проблема художественной жизни Татарстана — в ее разобщенности и отсутствии горизонтальных связей между авторами. Искусство республики сейчас — искусство индивидуалистов. Какие плоды это принесет в дальнейшем, сложно сказать.

— Наблюдается ли в московских культурных институциях запрос на новое искусство регионов?

— Да. Связано это, как мы понимаем, с политическими реалиями, а также с экономической целесообразностью. Везти из-за границы невозможно — сложно или очень дорого. И музеи, и галереи с энтузиазмом обратились к искусству российскому, в том числе современному. Для региональных художников открылись хорошие возможности прозвучать не только в своем городе и своей республике, но и поездить по России, показать себя в Москве, Петербурге.

Я и сама часто делюсь с коллегами впечатлениями о своих открытиях в регионах, показываю фотографии работ художников, собираю свою маленькую коллекцию. У меня в петербургской квартире, например, висит замечательная работа казанца Ильгиза Гимранова, а в Москве — уфимкого художника Василя Ханнанова. Но мир такой большой и интересный, все же хочется посмотреть, что там, за поворотом…