Выставка
Безмолвие священной рощи
Сердце финно-угорских народов бьется в ритме древних лесов, в шелесте листьев священных рощ. Эти места не просто скопления деревьев, это живые храмы. Роща становится своеобразной сокровищницей, хранящей в себе память о прошлом, о традициях, которые связывают целые поколения.
С каждым срубленным деревом, с каждым исчезнувшим священным местом наш духовный мир несет невосполнимые потери. Это не просто утрата красивого уголка природы, это как вырвать страницу из книги, которую мы бережно хранили столетиями. На фоне урбанизации и глобализации постепенно исчезает связь финно-угров с предками. Многие теряют не просто место — теряют часть своей души и своей идентичности.
Христианство пришло на земли финно-угров по историческим меркам не так давно, и оно, конечно, оставило свой след. Но глубже, в самой сердцевине их бытия, живет языческое мировоззрение, которое уважает природу как живую силу, видит в каждом дереве и камне частицу духа, верит в силу обрядов и традиций. Этот древний пласт веры не противоречит христианским ценностям, а скорее дополняет их, делая их мировосприятие более объемным и глубоким.
Выставка «Безмолвие священной рощи» наглядно свидетельствует, что многие элементы богатой культуры финно-угров не только не забыты, но и переосмысляются, получают новое прочтение благодаря тем, кто их бережет. Именно эти герои станут для нас проводниками в священную рощу — территорию, которая служит духовной опорой и становится точкой связи с высшими мирами.
Экспозиция объединила пять авторов разных поколений. Самый старший из них — Измаил Ефимов, легендарный художник из Марий Эл (создавший герб республики). В 1990-е годы он стал ключевым основоположником движения этнофутуристов. На выставке в Хельсинки в 1993-м Ефимов представил около 30 акварельных работ — они стали визуальной основой этого направления, имеющего в настоящее время множество последователей не только в России, но и за рубежом. В этнофутуризме современное искусство переплетается с элементами архаики, язычества, космогонизма.
Эта выставка — попытка проследить путь финно-угорского этнофутуризма от основополагающих экспериментов Ефимова до авторов, преданных теме национальной идентичности сегодня. Максим Агафонов — яркий представитель актуального финно-угорского искусства. В необычной форме он репрезентует в своем творчестве культурный код своего народа. Максим вырос в постепенно исчезающем селе Квардавозь. Он дает вторую жизнь предметам утвари, оставшимся от его дедушек и бабушек, соседей по поселку. Художник внедряет на поверхность миниатюрные образы маленьких удмуртов, национальные узоры и орнаменты. Таким образом, через предметы из прошлого Агафонов создает современные произведения и переосмысляет богатое культурное наследие финно-угров.
Большинство работ Максима содержат объемный черный фон, который можно интерпретировать по-разному. Кто-то видит образ глобального мира, который наступает на уникальную национальную культуру, кто-то — ощущение экзистенциального одиночества человека в эпоху трансформаций.
Художники Жон-Жон Сандыр и Кучыран Юри (творческая группа «Эмноюмно») уже много лет делают удмуртскую культуру видимой и понятной не только для местных жителей, но и для зрителей по всему миру. Они часто используют элементы фольклора, мифологии и народных ремесел, обращаясь к современным художественным практикам, таким как стрит-арт, инсталляции, видео-арт, перформансы. «Эмноюмно» изучает артефакты и ритуалы прошлого, но не апеллирует к ним как к закостенелым идеалам, а напротив, оживляет в современности, пронося время через свои произведения. Как и Агафонов, они сохраняют дух удмуртских деревень от тотального исчезновения.
Еще один автор новой волны — междисциплинарная художница Ульяна Константинова. Уже во взрослом возрасте она начала интересоваться историей своей семьи. Эти поиски, по словам Ульяны, открыли в ней «маленькую Удмуртию», которая хоть и проросла в художнице уже после переезда в Екатеринбург, но все же стала главным источником вдохновения. В своем творчестве она опирается на мифологию древних удмуртов, ищет образы в сновидениях и магическом мышлении.
Художник из Йошкар-Олы Марк Берман внедряет на свои полотна ветки из священной рощи, в которой марийцы уже не проводят обряды. Он исследует мистику заколдованных марийских лесов, используя визуальный стиль массовой культуры, отсылающий нас к формату комиксов и аниме. Картинам Марка присущ особый символизм — через тонкие детали он раскрывает противоречивые и поучительные истории о марийских божествах. Наиболее поэтична, наверное, история о Небесной деве. Ее веретено у марийцев считается великой осью, вокруг которой вращается все мироздание. Неспроста образ веретена появляется и на лаконичных полотнах Агафонова рядом с его бабушками по материнской и отцовской линии. А что будет, если та тонкая связующая времен вдруг оборвется?
Священные рощи издревле были местом для проведения ритуалов, молитв, медитаций и других церемоний. Искусство также часто воспринимается как нечто сакральное, имеющее особую ценность, способность вдохновлять, излечивать и даже изменять мировоззрение. Художники в некотором смысле становятся для нас жрецами, создающими объекты для поклонения и созерцания. Мы приглашаем зрителя в особое пространство для размышлений и контакта с чем-то, что выходит за рамки повседневности.
«Удмурты снаружи спокойные, но внутри нас все бурлит»
Художник Максим Агафонов о тренде на национальное искусство и выставке «Безмолвие священной рощи» в Казани
В галерее современного искусства «БИЗON» продолжает работу выставка современного финно-угорского искусства «Безмолвие священной рощи». В экспозицию вошли новые произведения резидента галереи Максима Агафонова, а сам художник в декабре получил много положительных откликов на московской ярмарке современного искусства |catalog|. О дружбе с частными коллекционерами, проблемах удмуртской арт-сцены, поиске артефактов из прошлого и неожиданной коллаборации с ключевым стрит-арт-художником России — в интервью «БИЗНЕС Online».
«Кто-то может быть удмуртом, просто зная язык, а другой, не зная ни языка, ни культуры, превосходно чувствует эту «удмуртскость»
— Максим, когда ты начинал свой творческий путь и выбрал тему национальной идентичности, предполагал, что она найдет такой живой отклик у зрителей?
— Я в тот момент не думал о том, что стану художником современного искусства. Полагал, что буду развиваться только в фотографии. Просто делал в моменте то, что мне нравится, и это стало выливаться в интересную форму. Первые произведения публиковал в соцсетях без каких-либо надежд, мне хотелось поделиться этим — их сразу же купили, и для меня это было удивительно. В какой-то момент мои друзья начали в шутку спрашивать, когда будет выставка, а я подумал: почему бы и нет?
— Мы разговаривали с художницей Ульяной Константиновой, также принимающей участие в выставке «Безмолвие священной рощи», — у нее, например, все началось с увлечения фольклором. А как ты начал изучать свою «внутреннюю Удмуртию»?
— У нас Ульяной в этом смысле совершенно разные истории. Она родом из Удмуртии, но в раннем возрасте уехала в Екатеринбург, была отдалена от этой культуры. Я же всю жизнь провел здесь, всегда говорил на удмуртском, рос в этой среде, ездил в детские удмуртские лагеря. Национальный колорит был рядом, но мне всегда казалось, что он какой-то искусственный, потому что в моей семье из удмуртского был только язык и как таковой культуры, даже в виде национальных костюмов, не было.
Ее я по-настоящему увидел в среде удмуртской интеллигенции, которая организовывала самые разные мероприятия. Я постоянно старался ездить на них, быть к этой теме ближе. Впоследствии сам начал заниматься так называемым национальным активизмом, хотя не особо люблю это словосочетание. Работал вожатым в удмуртском лагере, потом фотографом, и это всегда было связано с темой моей идентичности. Со временем пришел к тому, что хочу создавать нечто материальное — мне всегда казалось недостаточным то, чем я занимался, так как это нельзя было пощупать, увидеть. Так и пришел к тому, что делаю сейчас.
— Ты сказал, что у вас в семье удмуртское выражалось лишь в языке, то есть у вас не было обрядов или особенностей ведения быта. Что для тебя тогда «удмуртскость»?
— Кто-то может быть удмуртом, просто зная язык, а другой, не зная ни языка, ни культуры, превосходно чувствует эту «удмуртскость». И в нем она будет видна: в работах, увлечениях, общении. «Удмуртскость» состоит в этом разнообразии. Вся прелесть в том, что сейчас необязательно быть приверженцем всех национальных особенностей: носить определенную одежду, говорить только на этом языке, чтобы чувствовать себя частью культуры. Инкорпорировать свою национальность можно совершенно по-разному.
Еще до того, как я начал писать свои картины, я уже размышлял о том, что культуру нужно показывать с разных сторон, не упрощать ее, не втискивать в рамки. В своих работах стараюсь показывать этот удмуртский колорит так, как я его чувствую. Мне интересно увидеть его на стыке современности и архаики. Это завораживает!
Я уже осознал — не каждому удмурту будут понятны мои работы. Но в них заложено нечто, что откликается и татарам, и чувашам, и русским… Это здорово, что мое творчество понимают люди совершенно разной национальности, возраста, пола.
— Что для тебя значит работа с локальным контекстом? Видишь ли ты в этом универсальный посыл, желание рассказать о себе через национальную призму?
— Изначально мной двигало то, что я просто хотел найти свое место в этом удмуртском. Сейчас же стараюсь больше смотреть не на свою причастность к культуре, а передавать свои мысли и эмоции, те глубинные вещи, которые могут откликнуться любому человеку. Мое творчество сейчас больше о поиске себя и трансляция тех переживаний, которые наверняка созвучны переживаниям моего народа.
Главное, чтобы это не становилось удмуртской «попсой». Я стараюсь передать аутентичность, архаичное звучание, потому что мне самому так комфортно. Мне вообще нравится это сочетание: что-то взять из прошлого, а другое — из современных реалий. При этом я даже не пытаюсь искусственно гнаться за трендами и делать что-то суперсовременное.
«Удмурты очень долгое время не говорили о своей идентичности и культуре. Это было чуть ли не запретно!»
— Замечаешь тенденцию, что современные художники все чаще обращаются к своим национальным корням, когда речь идет о самоидентификации?
— Да, такой процесс продолжается уже несколько лет. И это очень здорово, потому что, например, удмурты долгое время мало говорили о своей идентичности и культуре. Это было чуть ли не запретно, вплоть до того что удмуртская интеллигенция не говорила на родном языке и не учила ему своих детей.
В целом культура народов России сейчас активно развивается. Например, Алтайский край — мы видим, насколько они яркие, они инвестируют много денег в свою самобытную культуру, это очень здорово. Сейчас наступил тот момент, когда об этом говорить можно и нужно, — как бы ни было грустно, языки вместе с культурой медленно исчезают на фоне процессов глобализации. Хорошо, что творческие люди начинают бить тревогу, причем говорят об этом тонко, открыто и честно.
— Какое лицо у удмуртского искусства?
— Мне кажется, удмуртское искусство — это ребенок, который уже понимает, что он делает, но ему еще предстоит сильно вырасти. Часто этому ребенку не хватает поддержки, но он самостоятельно пытается что-то сделать. В нем большой потенциал, он подает надежды, и кажется, из него может вырасти нечто очень интересное.
— Чего ему не хватает?
— К сожалению, в Удмуртии все довольно разрознены, нет взаимодействия между художниками, за исключением редких случаев. И не хватает специальных пространств. Казань мне нравится тем, что в ней есть галерея «БИЗON» или ЦСК «Смена», они поддерживают молодых современных авторов. У нас нет таких институций, которые бы выставляли удмуртское искусство.
— Из этих немногочисленных групп авторов есть те, за кем ты следишь?
— Да, с Ульяной Константиновой, например, мы познакомились в прошлом году, и мне очень нравится ее искусство. Также у нас есть этнофутуристы — Кучыран Юри и Жон-Жон Сандыр, которые проводят арт-симпозиумы. Они хоть как-то пытаются нас объединить. Приятно, что они тоже принимают участие в выставке «Безмолвие священной рощи».
— Где ты сейчас работаешь? У тебя появилась своя мастерская?
— Я резидент галереи «БИЗON», и у меня есть возможность работать в своей мастерской. Это помещение в мансарде с большими окнами. Там отлично работается.
«Считается, что финно-угры зажатые, крепкие, скромные…»
— Ты новичок на арт-рынке, но достаточно быстро стал набирать обороты…
— Я начал свою художественную деятельность давно, но к осознанной работе пришел только в позапрошлом году, когда решил организовать свою первую персональную выставку. Одновременно мне очень радостно, страшно и интересно, потому что вижу неравнодушный отклик, появляется ощущение, что я сам в себя не верю настолько, насколько в меня верят окружающие. Это хорошо мотивирует!
— В декабре галерея «БИЗON» представила твои работы на ярмарке современного искусства |catalog| в Москве. Какие были отклики?
— Сам я, к сожалению, на ярмарку не ездил, но получил много положительных оценок в соцсетях. В первый же день мне написала девушка-коллекционер, которая купила мою работу, мы с ней славно пообщались.
— Также в этом году у тебя был опыт коллаборации с ключевым стрит-арт-художником России Иваном Симоновым. Как появилась такая идея?
— Это был впечатляющий опыт! Я видел творчество Вани и очень заинтересовался, когда мне предложили поработать с ним. Процесс был такой: он мне описал свою идею, а я придумал эту историю с корытом, оно у меня было уже под рукой. Изначально казалось, что будет сложно, потому что у каждого художника есть свое видение, но наши представления полностью совпадали. Не было даже какого-то бурного обсуждения, споров. Просто каждый сделал свой вклад, и получилось гармонично — четко виден наш общий посыл.
— Тебе близко это экспериментирование с материалами? Почему ты решил выйти за рамки полотна?
— Проблема многих художников в том, что их учили в рамках определенной дисциплины, и потом за них, как ни крути, сложно выйти. Даже мне иногда так трудно сделать, потому что со школы искусств осталось: «Так нельзя». Мне интересно работать даже с несочетаемыми вещами, пробовать разные дисциплины, потому что это расширяет поле для творчества. Когда спрашивают о том, что я рисую, не могу ответить конкретно — это не портреты, не натюрморты. Мое творчество не вписывается ни в одну из этих категорий. Сейчас художники не упускают возможность попробовать самые разные форматы: от традиционных до digital-сфер.
— У предметов, которые становятся объектами твоего творчества, есть свои истории?
— По-разному. Часто слышу, например, в отзывах с ярмарок, как люди пытаются романтизировать мое искусство. Они начинают думать, что абсолютно каждый предмет, который я использую, был моим, что я с ним рос, что он прошел через пять поколений моих родственников, но это не всегда так. Многие из этих предметов попадают ко мне случайно. Например, одно из корыт просто лежало в кладовке мастерской. Другое я нашел случайно на симпозиуме. Иногда художники специально создают холст для будущей картины. Мои артефакты те же холсты, просто иного формата.
— Выставка получила название «Безмолвие священной рощи». Мне лично представляются тишина и сакральность, присущие финно-угорским обычаям. Как ты понимаешь этот образ?
— Я, наверное, соглашусь. Зачастую считается, что финно-угры зажатые, крепкие, скромные. Когда я был ребенком, мне казалось, что об этом говорили как упрек. А сейчас думаю, что это не плохая черта. Мы можем быть спокойными внутри, и, наверное, название выставки тоже об этой силе в спокойствии и гармонии.
У меня есть хорошая знакомая, которая шьет удмуртскую одежду, тоже совмещая архаичное и современное. В некоторых своих работах она опирается на японскую культуру в формате того, что снаружи все выглядит лаконично, но вместе с тем с яркими красноречивыми элементами. Мне кажется, что удмуртский народ в этом плане похож на японцев: снаружи мы спокойные, закрытые, но внутри нас много всего бурлит.
— Можем ли мы на какой-либо работе увидеть твой автопортрет?
— Большинство моих работ — отражение меня. Если раньше я показывал культуру удмуртов в целом, то теперь иногда транслирую эту тему через призму своих страхов и сомнений. Одна из работ называется «Страх», она абсолютно обо мне. Или работы OLOMAR NO, «Вӧсь» («Больно»), которые также фиксируют то, что у меня внутри.
— Ты бы хотел остаться работать в Ижевске?
— Мне здесь комфортно работать и жить. Здесь мои друзья, родственники, но при этом я понимаю, что хотел бы все-таки попробовать себя в другом месте. Это будет совсем иной, интересный опыт. Люди, которые долго жили в Ижевске и не интересовались удмуртской культурой, уезжая, начинают думать о своей идентичности, они вдруг начинают учить язык, говорить, что они родом отсюда. Мне любопытно посмотреть на себя — что произойдет, если я вдруг отправлюсь в такое место, которое не будет связано с моей культурой.
Главный информационный радиопартнер выставки — «БИМ-радио»
