Скульптор Адель Халиуллин: «Апокалипсис – хорошая почва для возрождения

Казанский мастер о выставке в «БИЗОNe», реставрации Эрмитажа, скульптуре «Внутренний мир», привлекшей особое внимание, и духовном росте

Большим успехом у зрителей выставки «Время согнутых локтей» пользуются скульптуры Аделя Халиуллина. Его отца обучал тонкостям ремесла сам Баки Урманче, а в творческом багаже Халиуллина-младшего — опыт реставрации Эрмитажа, создание самого большого в мире рельефа главной святыни мусульман Каабы и бюста поэта Иосифа Бродского, который хранится в союзе писателей России. В интервью «БИЗНЕС Online» скульптор рассказал, где берет материалы для своих экспериментальных работ и зачем вырезал человечка из язычка дверного замка.

«В Петербурге я обрел себя и понял, насколько раскрывает меня работа над скульптурой»

— Адель, вы росли в творческой семье: ваш отец Рамиль Халиуллин в прошлом художник. Вы самостоятельно выбрали свое ремесло?

— Да, я с детства мечтал стать скульптором. Моему отцу пришлось оставить творчество, для него это было трагедией, и он всячески поддерживал мое увлечение лепкой. Я с 6 лет ходил в художественную школу, но был неусидчивым ребенком, не мог спокойно рисовать за столом. Но, как только мне давали глину или пластилин (а это в «художках» бывает нечасто), я «впадал в транс» и лепил часами. Педагоги говорили, что у меня талант.

Уже тогда я понимал, для чего был рожден, и протестовал против внешнего давления. В Казанском художественном училище мне пришлось учиться на отделении керамики (на скульптурное не было набора), я сразу понял, что попал в чужую среду, и начал бунтовать. Вместо стандартных заданий сдавал свои творческие проекты, и возникали конфликты. На втором курсе меня отчислили.

— Затем вы поступили в Казанский федеральный университет.

— Да, на факультет дизайна интерьера. После обучения в Казанском училище это было несложно, к тому же я учился заочно. Поступать надоумил отец, он хотел, чтобы у меня было профессиональное образование.

В университете проблем не было — декан меня поддерживала, я участвовал во многих проектах, но через два года понял, что это не мое, и уехал работать в Петербург. Параллельно планировал поступить в Академию художеств имени Мухина. Из Казанского университета меня не хотели отпускать, но я не жалею об этом решении. Именно в Петербурге я обрел себя и понял, насколько раскрывает меня работа над скульптурой.

— Там вы поступили не в саму академию, а пошли на годичные подготовительные курсы. Почему?

— Отучился год, познакомился с интересными педагогами, которые научили меня лепить людей и реставрировать здания. Один из них — Александр Москалев — предложил заняться практикой. Я помогал создавать 6-метровых архангелов, восстанавливал Эрмитаж и со временем понял: это тоже учебный процесс. У педагогов и реставраторов я перенял драгоценный опыт.

— То есть в целом вы считаете, что художнику необязательно получать профессиональное образование?

— Я так не думаю. Просто так сложилась моя судьба. Если бы встретил суперклассного преподавателя, который посоветовал мне поступать к нему, я бы пошел. Но мне предложили альтернативу, и я прошел эту школу не в самой академии, а за ее пределами. Когда мы реставрировали наружные лепные декоры Эрмитажа и Русского музея, я очищал старую краску и понимал, как работали настоящие мастера. К тому же у меня были пропуски в закулисье обоих музеев, и я видел, как готовятся выставки, наблюдал за зарубежными делегациями, изучал выдающиеся произведения искусства. Это тоже большая школа.

«Мир намного интереснее, чем мы его видим»

— Расскажите какие-то детали о вашем опыте реставрации Государственного Эрмитажа. 

— Их было несколько. Я запомнил дворик внутри Зимнего дворца. В нем стоит скульптура Геркулеса, которую видно только из окон Эрмитажа. Обычные посетители не могут зайти туда, так как дворик охраняется, а я заходил и видел, насколько тонко слеплен и как ювелирно запатинирован мастером Геркулес. Этого не передать словами! Когда мы реставрировали часть фронтона Эрмитажа под крышей, оказалось, что его украшают маски львов. А снизу они выглядят как точки. Идущий мимо человек даже не подозревает, насколько искусный наверху здания лепной декор или что он там вообще есть. Это знак того, что мир намного интереснее, чем мы его видим.

 — Во время реставрации выдающихся архитектурных памятников вы работали с материалами, которые сейчас используете в скульптуре. Возможно, именно опыт реставрации повлиял на то, как необычно и смело вы комбинируете материалы в своих работах?

— Да, именно во время реставрации я знакомился с различными материалами, например с гипсом, из которого в Петербурге выполнены почти все лепные декоры (это уже сейчас их начали менять на полимер, который менее восприимчив к атмосферным воздействиям). Реставрируя Этнографический музей, я снял огромный барельеф с фигурами философов и исследовал кованые арматуры, замки, гвозди, вбитые в кладку. Каждый объект я видел изнутри, и это повлияло на пластику восприятия, которую я сейчас передаю в скульптурах.

— С какими материалами вы предпочитаете работать?

— Вернувшись в Казань, я сначала отливал объекты из бронзы, но быстро понял: это слишком долго. Тогда начал искать варианты, как упростить процесс. Часто сама жизнь подсказывает мне, где искать и как комбинировать материалы. Недалеко от моей мастерской лежал 100-летний дуб, я его распилил и сделал подставку для «Внутреннего мира». Недавно нашел старые алюминиевые лопаты для уборки снега и нарезал из них спирали для скульптуры «Жизнь».

— Художник Денис Гардари, ранее выставлявшийся в «БИЗОNe», рассказывал в интервью, что у каждого материала есть своя душа и воля, диктующие замысел сочинения. Вы согласны с этим?

— Да, у меня есть скульптура «Вечный выбор», ее гости галереи тоже увидели. Я хотел сделать объект, но не было средств и времени — чтобы отлить что-то в бронзе, нужно слепить фигуру, перевести ее в воск, отдать литейщику и полученный полуфабрикат зачистить от литников. Тогда я начал вырезать человечка из латунного язычка от замочка. Я думал, материала хватит для того, чтобы вырезать обе ноги, но надрез попал на ногу героя, и его вторая конечность оказалась без ступни — копыто. Я поставил фигурку на камень и понял, что вот он, вечный выбор — движение вверх или деградация. В камне я вырезал ступени вниз в виде гробика, а сверху прикрепил лестницу из стекла, символизирующую путь наверх через двери разума и сердца.

«Жизнь не бесконечна — это мотивирует человека идти праведным путем»

— Один из ваших сквозных образов — образ Сверхчеловека. Чем или кем вы вдохновляетесь, создавая его? Расскажите о сотворении нескольких подобных образов.

— Я прочитал труды Фридриха Ницше, в частности «Так говорил Заратустра», и понял, что человек является мостиком между обезьяной и сверхчеловеком. И к этому далекому сверхчеловеку нужно стремиться — эволюционировать самому и заражать развитием других. Сопоставив идеи Ницше со своим внутренним миром, я начал вводить в скульптуры подобные образы.

— А что самое сложное вы преодолели в своей жизни?

— Когда мне было 15 лет, умерла моя мама. Все это совпало с очень тяжелым подростковым кризисом. Начались большие проблемы в отношениях с отцом. После ухода из университета отец разочаровался во мне. Было трудно не обозлиться и после вернуться в Казань, а не остаться жить в Питере, забыв близких и знакомых. Из Казани я уезжал отщепенцем, а приехал восстанавливать контакты с семьей. Я понимал, что, не помирившись с ними, не смогу идти дальше. И действительно — лучшие скульптуры я создал именно в Казани. Здесь же нашел очень близкого человека — жену. Боялся, что дома меня не примут, но нашел силы вернуться и духовно вырос.

В моей жизни всякое бывало. Уместно будет вспомнить скульптуру «Начало пути», где герой смотрит на верхнюю дверцу и думает: стоит ли подниматься? А стоит он на черепе, символизирующем смерть. Что мотивирует человека идти праведным путем? Только сознание того, что жизнь не бесконечна. Некоторые люди бросаются во все тяжкие. Я тоже с этим сталкивался — до переезда в Петербург употреблял и наркотики, и алкоголь, а когда начал работать над скульптурой, понял, что нашел себя. Это великое счастье, но, чтобы его не потерять, нужно развиваться и постоянно контролировать себя. Когда я вернулся в Казань, друзья начали обратно затягивать меня в болото. Но я уже был другим и постарался объяснить им это.

«Мои работы поймет и татарин, и русский…»

— Можно сказать, что вы ощущаете и позиционируете себя именно как татарский мастер?

— Скорее нет, хотя у меня есть этнические скульптуры. Я татарин и родился в Казани, но мои мысли идут далеко за пределы национального контекста. Они исследуют внутренний мир человека, его скрытый потенциал, и поэтому универсальны. Даже если зритель иностранец и не может прочесть описание объекта на русском языке, он наверняка поймет его по-своему. Мои работы поймет и татарин, и русский, и любой другой посетитель галереи.

У меня есть любимый татарский скульптор — Баки Идрисович Урманче, учитель моего отца. Я вырос на его работах, но свой стиль обрел уже в Петербурге, вдохновляясь скульптурами русских и зарубежных мастеров.

— Одна из ваших выставок, которую вы делали вместе с казанской художницей Анной Федоровой, называлась «Апокалипсис. Возрождение». Как вы ощущаете нынешнее время — как апокалипсис или уже как начало возрождения?

— Анна назвала выставку «Апокалипсис». Это было интересно и провокационно, но я захотел привнести в концепцию что-то свое и добавил слово «возрождение». Думаю, сейчас все мы к нему движемся. Жизнь непрерывно обновляется и пробивается сквозь любые преграды, а в сгоревшем лесу взрастает самая сочная зелень. Так что апокалипсис — хорошая почва для возрождения.

— Мы уже упоминали о том, что ваше искусство известно далеко за пределами Татарстана. В каких частных коллекциях представлены эти работы?

— Я не знаю фамилии многих покупателей, но часто это высокопоставленные люди. Ко мне как-то приезжал один человек из управления культуры вместе с коллекционером, который приобрел у меня скульптуру для подарка. Но, когда я начал узнавать, кому ее потом подарили, выяснилось, что скульптура ушла «высоко», но обладатель предпочел сохранить конфиденциальность. Могу назвать одного коллекционера и своего постоянного заказчика — Фиргата Зиганшина, гендиректора московской компании «Фламакс», занимающейся строительством резервуаров для пожаротушения. Он заказывает у меня бренд-атрибутику и подарки. Иногда пишет в WhatsApp*: эту скульптуру отдали министру, эту — директору крупной фирмы. Но информацию просит не разглашать — большие люди не любят, когда о них лишний раз упоминают.

Через друзей мне удается продать некоторые работы за рубеж. Одна скульптура уехала в Бразилию, две другие —  в Соединенные Штаты и Италию. Зиганшин подарил несколько моих объектов во Франции и Корее. Так постепенно география расширяется.

* принадлежит Meta — запрещенной в России экстремистской организации

«Миннахметов − это Кафка в живописи»: в «БИЗONе» наступило «Время согнутых локтей»

Куратор Ленар Ахметов рассказал о секретах Темного зала и философском лабиринте из арт-объектов на новой экспозиции

В казанской галерее современного искусства «БИЗON» открылась выставка «Время согнутых локтей». Она объединила работы двух известных мастеров разных поколений — елабужского живописца, лидера татавангарда Зиннура Миннахметова, и казанского скульптора Аделя Халиуллина. Ее куратор, председатель набережночелнинского отделения союза художников России Ленар Ахметов, рассказал «БИЗНЕС Online» о картинах Миннахметова, которые привезли в Казань, и Сверхчеловеке в творчестве Халиуллина.

Ленар Ахметов: «В центре выставки находится человек под давлением внешнего мира. Авторы исследуют его общественную и художественную позицию, эволюцию и деградацию, личную ответственность»

«Работы Миннахметова ярко фиксируют эпоху становления суверенитета Татарстана»

— Ленар, как родилась идея выставки «Время согнутых локтей»? 

— В центре выставки находится человек под давлением внешнего мира. Авторы исследуют его общественную и художественную позицию, эволюцию и деградацию, личную ответственность. Миннахметов и Халиуллин корреспондируют с мастерами Ренессанса, рассматривая человека как индивидуума с неограниченными способностями к собственному развитию. Миннахметовские люди с согнутыми локтями взрастили свое эго и стараются его преодолеть. Герои Халиуллина более открыты миру, их руки раскинуты для объятий, но они тоже сталкиваются с трудностями.

Увидев работы Халиуллина, я понял, что стилистически они идеально могут дополнить насыщенные живописные полотна Миннахметова. Скульптор гибко комбинирует металл, дерево, стекло, бронзу в тех случаях, когда другие предпочитают работать с одной массой. В его руках материалы звучат по-новому и глубоко раскрывают авторские образы.

Зиннур Миннахметов

И Миннахметов, и Халиуллин — яркие, экспрессивные художники с нетривиальным языком. Их работы очень красочны и динамичны. Миннахметов использует широкие мазки, Халиуллин — проволоку, на которую накручиваются материал и «сюжет» скульптуры. Также оба автора существуют вне времени и возраста: глядя на объекты, невозможно определить, сколько им лет.

Наконец, оба мастера — этнические татары, сумевшие вырваться за рамки узконационального, местечкового контекста. Их композиции универсальны и понятны человеку из любой точки мира. Однако местная среда на них, безусловно, влияет. Миннахметов, например, предпочитает яркие цвета. Это стилевая особенность художников татавангарда.

«Увидев работы Аделя Халиуллина (на фото), я понял, что стилистически они идеально могут дополнить насыщенные живописные полотна Миннахметов»

— Как бы вы охарактеризовали особенности татарского авангарда, ярким лидером которого признан Зиннур Миннахметов? 

— Татавангард, по сути, формировался в эпоху становления суверенитета Татарстана, и работы Миннахметова ярко фиксируют это время. В советские годы художники-авангардисты были в андерграунде, а на выставочных площадках представлялось в основном искусство соцреализма, которое носило характер социального заказа. После развала СССР авангардисты «легализовались», получили доступ к площадкам, полную свободу в творчестве и начали поиск нового языка. Композиции стали более декоративными, авторы работают с новыми материалами. Например, с акрилом — его в числе прочих материалов использует и Миннахметов.

Я соглашусь с известным искусствоведом Розалиной Шагеевой, которая в свое время сказала, что Миннахметов — это Кафка в живописи. Он действительно большое внимание в своих работах отводит теме давления внешнего мира на маленького человека. 

Сегодня Миннахметов является ключевой фигурой татавангарда. Он повлиял на большинство наших мастеров, в частности на Мадияра Хазиева (известный татарский художник-живописец, творчество которого искусствоведы также относят к этническому авангарду, — прим. ред.). Мадияр Шарипович сам обучил многих художников стилизованному языку, но основы его мировоззрения сформировало наследие Миннахметова, ведь он задал вектор направления цветной экспрессивной живописи и ей вдохновил Хазиева. Однажды я даже жестко поспорил на эту тему с ученицей Мадияра Шариповича. Она отрицала тотальное влияние Миннахметова на татарскую живопись и даже не осознавала, что косвенно сама испытала его воздействие. Сегодня эта талантливая художница живет в Финляндии и не простила нам наш яркий, неповторимый колорит.

«Выставка «Время согнутых локтей» — это песня двух людей: художника и скульптора, опытного и молодого (но столь же талантливого) мастера»

«Эти картины эмоционально заряжены разрухой. Миннахметов долго не хотел их показывать»

— Как формировалась экспозиция и будут ли в ней работы Миннахметова, которые казанский зритель увидит впервые?

— Мы представляем зрителю наследие Миннахметова от эпохи развала Советского Союза до наших дней. Особое место в экспозиции заняли работы начала 1990-х (это самый активный период его творчества). Они выполнены в темных, плотных тонах и экспонируются впервые. Эти картины так эмоционально заряжены разрухой, царившей в постсоветской стране, что Миннахметов долго не хотел их показывать. Позже его эстетика сменилась, палитра высветлилась, тон высказывания облегчился, и работы 90-х стали специями в общем блюде. Мы старались расположить темные и светлые полотна так, чтобы они работали на контрасте, но создавали особый баланс.

За последние 20 лет Миннахметов провел много выставок, и у зрителя сформировался определенный взгляд на его искусство. В музеях он чаще выставлял свои светлые работы, но мне показалось важным представить на этой выставке наследие художника во всей его полноте.

«Скульптуры делают экспозицию более наполненной и гармоничной. Из них мы выстроили своеобразный философский лабиринт»

— По какому принципу вы отбирали работы скульптора Халиуллина?

— Выставка «Время согнутых локтей» — это песня двух людей: художника и скульптора, опытного и молодого (но столь же талантливого) мастера. Один поет баритоном, другой — тенором. Авторы, да и я, чувствуют необычную атмосферу художественного пространства. Работая с объектами Халиуллина, мы ориентировались на их объемы и сочетания, стараясь не перегрузить пространство и не оставить его пустым. Скульптуры делают экспозицию более наполненной и гармоничной. Из них мы выстроили своеобразный философский лабиринт. Многие работы Халиуллина казанцы уже видели, но в их необычных комбинациях постоянно рождаются новые, уникальные смыслы.

— Согнутые локти — это доминирующий жест «хозяев жизни» или они символизируют протест?

— Интерпретировать можно по-разному, но мне кажется, что это жест эгоиста. Герой картины держит руки на поясе и словно говорит окружающим: «Все будет так, как я захочу». У Миннахметова этот образ появился еще в 90-е и стал «лакмусовой бумажкой» общества. Он экспонирует социальное расслоение населения и демонстрирует тех самых «хозяев жизни», которые характерным жестом маркируют свое лидерство. Но со временем герои Миннахметова меняются — многое зависит от того, на каком уровне тела находятся согнутые локти. Уже в 2000-х они выпрямляют руки, раскрывая для нас свои объятия. Так художник реагирует на внешние изменения в стране и насыщает полотна новой энергетикой.

Для творческих людей это особенно очевидно — эпоха поменялась. Бывшие люди с согнутыми локтями сегодня могут ходить на выставки, интересоваться  искусством, обсуждать его в соцсетях, заполнять картинами и скульптурами свои дома. Эволюция продолжается. Познав материальное, человек начал стремиться к духовному. В работах Зиннура это ощущается, поэтому в какой-то момент они начали так позитивно «звучать».

Возможно, зритель увидит в этом образе и символ протеста, ведь люди с согнутыми локтями способны образовать живую цепь для привлечения внимания к злободневным проблемам.

«Возможно, зритель увидит в этом образе и символ протеста, ведь люди с согнутыми локтями способны образовать живую цепь для привлечения внимания к злободневным проблемам»

— Миннахметов пережил тревожную эпоху перестройки, много размышлял о судьбе России и происходящих в ней исторических трансформациях. Ощущается ли сегодня в его работах некая тревожность? Созвучны ли они последним событиям? 

— Конечно. Сегодня настало время нового вызова. Россия вновь подступила к определенной черте, и уже ясно, что жизнь не будет прежней. Впереди неизвестность, но мы готовы к ней лучше, чем в 90-е, когда все продумывали за нас. Сейчас каждый человек понимает, что сам несет ответственность за страну, и Миннахметов не исключение. Как любой мыслящий художник он смотрит в окно, ловит настроение, сопереживает; его картины, как и искусство в целом, — катализатор многих событий. В марте прошлого года в его работах появился новый персонаж — скрипач, музицирующий среди самолетов и танков. Я больше ни у кого не видел таких полотен.

Самые острые темы Миннахметов может раскрыть простым ненавязчивым языком. Его поймет и ребенок, и искусствовед, и простой любитель живописи. После атаки на башни-близнецы в Нью-Йорке Зиннур написал игрушечный самолет, приближающийся к небоскребам. И этот «наивный», «детский» рисунок, возможно, отражает трагедию глубже, чем иное реалистическое полотно.

«Зиннур критически смотрит на людей и события, в его работах до сих пор присутствует юношеский максимализм»

«Халиуллин — продолжатель традиций легендарного Ильдара Ханова, который тоже возвышал человека над бытом»

— Возможно, поэтому наследие Миннахметова универсально? Его любят не только знатоки татавангарда, но и поклонники современного искусства во всем мире.

— В дружеских беседах Миннахметов отмечал, как сильно на него повлияло наследие Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, Василия Шукшина — известных во всем мире русских мастеров. Пусть он и вырос в деревне, но проникся духом советского романтизма, впитал в себя гуманистические настроения эпохи. Высоцкий, Окуджава, Миннахметов — все они понятны зрителю и предельно искренни с ним. Это их ключ к успеху.

— Художнику уже под 70 лет, но его картины очень любит молодежь. Как вы думаете, почему?

— Я познакомился с Миннахметовым в 18 лет и поразился тому, как смело он говорит и глубоко мыслит. Зиннур критически смотрит на людей и события, в его работах до сих пор присутствует юношеский максимализм. Как и подкупающее ощущение простоты, о котором я уже говорил. Все так понятно и здорово, что хочется попробовать повторить. Но это невозможно. Миннахметов не просто играет в детскую игру и кидает пятнышки на холст. Каждое пятно имеет определенное место и объем, которые художник чувствует интуитивно. Зиннур никогда не работает «по образцу». Он честен с собой, и молодежь это ценит.

«У Зиннура необычная стилистика, и определить, что в ней преобладает, сложно»

— Некоторые картины Миннахметова населены экзотическими людьми и животными, пестрыми домами, цветными деревьями, они словно живут на стыке архаики и современности. Чего в них больше? 

— У Зиннура необычная стилистика, и определить, что в ней преобладает, сложно. Его картины могут возникнуть и на пещерном камне, и на самых новых холстах. Миннахметов пишет современные автомобили, самолеты, особняки, но они выглядят как петроглифы. Он словно маскируется под первобытного художника и не придерживается знаний «анатомии», пропуская мир через свои эмоции и предпочтения. Мастер не стремится угодить зрителю и создать красоту в привычном понимании. Однако все его работы высокоэстетичны. На мой взгляд, лучшей частью казанской экспозиции стал Темный зал, где представлены полотна Миннахметова времен 90-х, а также масштабная скульптура Халиуллина «Свобода» на вращающейся платформе. Ее размер — более 1,5 метра.

— Халиуллин, в отличие от Миннахметова, в большинстве работ изначально транслирует нам оптимистичные, позитивные образы — жизни, энергии, свободы, любви. Возможно, сейчас они особенно нужны российскому зрителю?

— Да, конечно. В 90-е годы Халиуллин был еще ребенком, родители уберегли его от необходимости выживать и позволили более позитивно воспринимать мир. А Миннахметов как раз относится к поколению наших родителей, которым в разруху надо было кормить семью. Халиуллин занят поисками себя и духовных смыслов. Его творчество пришлось на время светлых перемен в жизни страны. Надеюсь, человека в состоянии такого надрыва, как на картинах Зиннура, мы уже не увидим. Я рад, что молодые авторы могут творить в более оптимистичном ключе. На выставке в «БИЗОNe» зрители могут увидеть это в скульптурах «Внутренний мир» и «Путь к себе». Они расположены в Светлом зале галереи и вместе со «Свободой» формируют образную концепцию экспозиции — путь от трудных времен перестройки к оттепели.

Скульптура «Внутренний мир»

— Расскажите о халиуллинском Сверхчеловеке. Кто он?

— Сильная личность, беседующая с Богом. Герой Халиуллина парит в небесах. Он своеобразный продолжатель традиций татарского скульптора Ильдара Ханова — тот тоже возвышал человека над бытом. Смысл многих работ, представленных на выставке, заключен во внутреннем полете человека. В арт-объектах автора есть что-то ирреальное, духовное. Это притягивает зрителя.

— Как повлиял на творчество Халиуллина его опыт реставрации Эрмитажа, Этнографического музея, Екатерининского дворца и других выдающихся архитектурных памятников?

— Он стал универсальным художником. Реставрируя старинные здания, Халиуллин соприкасался с разными материалами — камнем, деревом, стеклом, керамикой, глиной… Все они наполняют его скульптуры и выглядят так монументально, что могут вписаться в любой архитектурный ансамбль.

«Халиуллин занят поисками себя и духовных смыслов. Его творчество пришлось на время светлых перемен в жизни страны»

«На начинающих авторов негативно влияют соцсети — рождается много низкопробного, «инстаграмного» искусства»

— А каковы, по-вашему, перспективы развития современного искусства в РТ?

— В целом благоприятные. Сейчас в Татарстане появилась хорошая инфраструктура. Соседние республики могут нам только позавидовать: такого количества выставочных залов нет ни в Уфе, ни в Ижевске, ни в Нижнем Новгороде. Мне нравится, что в Казани открываются частные галереи. Благодаря этим площадкам художники могут жить только искусством, найти своего покупателя и не думать, где еще можно заработать деньги. Я рад, что в Татарстане существует политическая элита, которая заботится о сохранении и приумножении благосостояния республики, о развитии национальной идентичности. При этом в Татарстане уважают людей иной культуры и веры. Это дает хорошую почву для эволюции искусства, и не только татарского.

Сегодня у нас развиваются самые разные художественные течения, от реализма до цифровых экспериментов. Но, к сожалению, на начинающих авторов негативно влияют социальные сети, и рождается много низкопробного, «инстаграмного» искусства. Молодежь хочет творить то, что востребовано, поэтому виртуальный рынок заполнен картинками, сделанными на телефонах и планшетах.

— Но среди них ведь есть и удачные эксперименты?

— Конечно. Из толпы традиционно «выпрыгивают» яркие, самобытные мастера. Их не может быть много, только если не свершатся некие исторические события. Одни побалуются и успокоятся, а другие найдут свой язык и форму высказывания, ведь в искусстве, в том числе коммерческом, востребована индивидуальность. Надеюсь, молодежь посмотрит на работы Миннахметова, Халиуллина и продолжит эволюционировать, станет более требовательной к себе. Сейчас для этого самое подходящее время.

— Кто из татарских мастеров сегодня особенно влияет на развитие искусства? У вас есть любимые авторы?

— Альфия Саргин, одна из самых передовых художниц Казани и Татарстана. Она использует все средства выразительности, экспериментирует в жанре станковой живописи, создает декоративно-прикладные работы и инсталляции, работает с видеоредакторами. Мадияр Хазиев, о котором я уже говорил, создал живописную школу в Набережных Челнах. Там же Хамза Шарипов основал национальную творческую группу «Тамга» и внес большой вклад в эволюцию декоративно-прикладного искусства, рисуя на шерсти и драпе. Традиционную татарскую вышивку сегодня представляют Земфира Бикташева и Хания Гараева. Обе успешно выставляются в российских галереях. Из молодых авторов назову ученицу Хазиева Лейсан Валиуллину, она экспериментирует со стеклом.