Выставка
Взгляни на дом свой, ангел
В финале книги Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел» главный герой, юноша Юджин, бродит по своему городу, прощаясь с прошлым. Неожиданно он видит рядом призрак умершего брата. «Я забыл имена, — жалуется ему Юджин. — Забыл лица. Помню только мелочи. О, Бен, где мир?» И получает ответ: «Твой мир — это ты». Герой Вулфа мечтал побывать во всех странах мира, чтобы найти свою гавань. Дома он не находил себе места и сокрушался, что запоминает малозначительные детали: «Я помню муху, которую проглотил с персиком, и маленьких мальчиков на трехколесных велосипедах в Сент-Луисе, и товарный поезд из Лакавонны номер шестнадцать тысяч триста пятьдесят шесть на запасном пути под Галфпортом».
Вулф показал, что родные места говорят с нами на своем языке штрихов и едва уловимых символов. И если приглядеться, то в этих зданиях, гаражах, бетонных заборах, промзонах можно разглядеть целые вселенные и саму бесконечность. В поисках себя некоторые отправляются в далекие края, а кто-то всю жизнь может провести в своем городе, прирастая внутри иными, неизведанными ранее мирами. Для этого важно вступить в диалог со своим местом, сумев раскрыть его по-новому. Мы часто слышим выражение: «Если бы стены могли говорить…» А ведь они действительно беседуют с нами, и проект петербургской художницы Динары Хёртнагль призван показать: за обезличенными фасадами важно разглядеть истории, атмосферы, символы времени…
С 2019 года Хёртнагль работает в коллаборации с уличными художниками России и Европы. Она создает полотна в форме городских домов, а затем отдает их уличным художникам, чтобы те наносили граффити и стрит-арт поверх ее картин. Этот проект является не только художественным вызовом, но и социальным экспериментом. Художница взаимодействует с закрытым субкультурным сообществом, а в процессе работы участники проекта выходят за рамки привычного для себя формата. Их коллаборация наглядно показывает, как два стиля —академическое искусство со своими правилами и законами и относительно молодое и постоянно меняющееся творчество улиц — могут обогащать друг друга.
Представленный проект в том числе и о трудностях перевода языка улиц: нам далеко не всегда удается понять, о чем пытаются сказать нам стены. Хёртнагль и художники, с которыми она работает, выступают и творцами смыслов, и проводниками в мир городских историй — здесь фасады домов наделены деталями, которые в романе «Взгляни на дом свой, ангел» обладают особой аурой. Через годы мы вспомним панельки спальных районов лишь в их угрюмой совокупности, а вот фасад с сизокрылыми голубями или яркой афишей выставки Эгона Шиле припомнится наверняка. Это наш «поезд номер шестнадцать тысяч триста пятьдесят шесть», и выходит, что наше прошлое на поверку напичкано именно визуальными деталями, на первый взгляд невзрачными, но с годами приобретающими ценность.
На грандиозном восьмистворчатом полиптихе «Дежавю» Ленара Ахметова мы тоже видим панораму фасадов. Глядя на степенную жизнь маленького городка, невозможно определить его географическое положение, но, судя по архитектуре, это Европейский континент. Дымят паровозы, разъезжают ретрокары, через строгую графику художнику удается передать почти сказочную безмятежность. Так и хочется если не поселиться, то задержаться в этом городке, он манит словно воспоминание о фантазии. В легендарном сериале «Твин Пикс» 24 февраля главный герой въезжает в точно такой же провинциальный город, а уже в финале, испытав экзистенциальный ужас, спрашивает: «А какой сейчас год?»
Чем детальнее изучаешь произведение Ахметова, тем больше убеждаешься: с необычайной точностью ему удалось зафиксировать не конкретный год, а собирательный образ мира, в который мы уже не вернемся. Это не сбой в летоисчислении, а попытка по крупицам восстановить картину мира, в которой, кажется, мы были еще вчера. Технический прогресс репрезентован здесь транспортом и заводскими трубами, формируя благоприятный образ будущего. В начале прошлого века человечество живет предвкушением новых научных открытий и не подозревает о скором появлении ядерной бомбы и озоновых дыр.
Ностальгический полиптих «Дежавю» действительно способен вызвать эффект смутного узнавания — однажды, возможно, в прошлой жизни, мы были в этом герметичном, хорошо продуманном и выстроенном по линейке мире. Теперь, оглядываясь назад, создается впечатление, что прежний уклад находится на глобальной реставрации. Старый мир ушел, новый — в процессе появления и осмысления. В «Красной серии» Ахметова проступают визуальные коды, из которых, судя по всему, будет соткана материя нового мира. Здесь уже художник оперирует всеми достижениями технического прогресса — от космических ракет до спутников ГЛОНАСС. Он вшивает их в фольклорные узоры, создавая таким образом актуальный паттерн времени. Сразу же вспоминается термин «красная линия», который в последнее время мы слышим часто. Что может произойти за пределами этих «красных линий»? Где их предел? Поднимая эти вопросы, Ахметов сравнивает новую серию с лентой новостей. При этом он применяет уникальный авторский метод, используя голографическую и зеркальную пленки, скрупулезно относится к деталям и выстраивает филигранно точную композицию.
В работе «Красная девица» Ахметов вводит в качестве центрального персонажа девушку в стрингах. На фоне все в тех же фольклорных узорах мы видим военный парад, и этот контраст словно отсылает нас к знаменитому лозунгу 60-х: Make love, not war.
Каким окажется лик нового времени? Как он себя проявит и что в нем будет преобладать — мягкая сила и гуманизм или всеобщий раздор? Ответа пока нет, и в этом смысле работы уфимского художника Рината Миннебаева можно воспринимать как предупреждение. В серии работ Underground он изображает узнаваемые объекты крупных городов — Москва, Париж, Нью-Йорк представлены буквально в виде археологических раскопок. Опираясь на данные карт Google Maps, Миннебаев демонстрирует нам вид сверху, он видит в очертаниях современных мегаполисов не только их настоящее состояние, но и своего рода Помпеи будущего. Как в фильмах о постапокалипсисе, он заливает узнаваемые очертания Нью-Йорка некоей бетонной массой, а в другом случае окружает московский Мавзолей обезвоженной пустыней, опуская его как ископаемое на несколько уровней ниже поверхности земли. Для зрителя это снова призыв взглянуть на свой дом, но уже в глобальном смысле — как на место, которому угрожают климатические и техногенные катастрофы.
Миннебаев участвовал во многих археологических, этнографических и арт-экспедициях по Южному Уралу, Хакасии, Туве, Бурятии, Монголии и Киргизии. Реальные археологические и ландшафтные впечатления мастера лежат в основе его художественных реконструкций. На личном опыте основана лаконичность и пластическая выразительность его архео-арта в технике бумаги ручного литья. В обычной бумажной фактуре, окрашенной натуральными красителями — глиной, мелом, охрой, — художник увидел уникальную особенность материала — способность передавать и сохранять ощущение бесконечности времени. Во всех его работах явственно присутствуют впечатления от путешествий.
В работе REX, сочетая традиции реди-мейда и абстрактной живописи, Миннебаев создает эффект шума, сквозь который с трудом просматриваются ускользающие образы — скелет гигантской рыбы, отпечаток губ, латинское слово reх, у древних римлян обозначавшее пост верховного жреца. На первый же план выходят пестрящие рекламные плакаты, вырезки из газет и журналов… Человечество явно испытывает информационное пресыщение и постепенно теряет ощущение реальности, уповая на провидение. Города, которые исторически считались символом общности, сегодня скорее ассоциируются с феноменом «одиночества в толпе». Вулф пишет: «В прежние времена, когда художник хотел изобразить ужас одиночества, он писал пустыню или голые скалы и среди этого запустения — человека, совсем одного: так одинок пророк Илия в пустыне, и его кормят вороны. Но современный художник, желая изобразить самое отчаянное одиночество, напишет улицу любого нашего большого города в воскресный день».
Куратор — Александр Шагулин
«Стрит-арт приходит туда, где нет контроля. Так художники могут указать на больные точки города»
Художница Динара Хёртнагль о российской премьере своих работ в «БИЗОNe» и шпионских перипетиях в общении с «немецким Бэнкси»
На выставку «Взгляни на дом свой, ангел» в казанскую галерею современного искусства «БИЗON» художница Динара Хёртнагль привезла из Вены свои холсты в форме фасадов домов — жители столицы РТ первыми увидели ее работы, выполненные в коллаборации с ведущими уличными художниками Европы. О том, какой российский город может считаться столицей стрит-арта, о своей мастерской в пяти минутах от Венской оперы и знакомстве в Tinder с мужем из древнего тирольского рода Динара рассказала куратору выставки.
«Я знала, что этих ребят считают легендами на улицах Петербурга…»
— Динара, когда ты поняла, что хочешь стать художницей? В подростковом возрасте у тебя был широкий спектр увлечений: танцы, хип-хоп…
— Когда мне было 17 лет, мой папа, он тоже художник, Сабит Нуримов, предложил поступать в университет технологий и дизайна, он преподает там. Мы начали активно готовиться к экзаменам. Он потрясающий педагог, благодаря его методу у меня начались первые успехи — то, что другие делали за год-два, я осваивала за несколько месяцев. Спустя полгода мы пришли к выводу, что меняем план — буду готовиться к поступлению в Академию художеств имени Репина. Мама сказала, что мы оба ненормальные… В итоге я поступила со второго раза. Многие ругают академию за консерватизм, но это лучшая база, для того чтобы стать художником. С таким фундаментальным классическим образованием можно делать все что хочешь в contemporary art.
— Получив академическое художественное образование, ты не оставила увлечение уличными субкультурами. Как пришла идея проекта «Говорящие стены», который представлен в «БИЗОNe»? Как удалось стать своей в закрытом мире стрит-арта?
— Я уже в академии увлеклась именно городским ландшафтом. Тогда мы в основном писали с натуры, в моем фокусе были города. Начинала с абсолютно классических этюдов, но постепенно захотелось внедрять в них нечто дерзкое. Стала экспериментировать, упрощать, убирать персонажей, вывески — мои дома становились все проще и проще. Когда я убрала небо, получилось лаконичное изображение фасада, отсюда возникла специальная форма холста — силуэт дома, но в то же время работы становились немного пустыми, обезличенными — выглядели как декорации. Мой муж сказал: «Нужно хулиганства добавить». Так мне пришла в голову данная идея — пойти с этими холстами-фасадами к уличным художникам.
Был долгий путь поиска соавторов. В конечном счете мне помогло подростковое увлечение танцами. Мы делали несколько больших выступлений с командой Top 9 — это многократные чемпионы мира по брейк-дансу. Я написала одному из их главных идеологов Вольту, он порекомендовал обратиться к своему близкому другу Коле Super.
Поскольку я была представлена весьма уважаемым человеком из этой среды, Коля сразу же сказал: «Готов приехать к тебе в мастерскую сегодня». Посмотрев на мои холсты, он заявил, что вернется завтра вместе с арт-группой «Осколки». Я знала, что этих ребят считают легендами на улицах Петербурга, они редко вступают в коллаборации. «Осколки» только что вернулись из Нью-Йорка, находились в каком-то необъяснимом воодушевлении. Мои холсты отправились к ним в мастерские, так появились первые фасады проекта «Говорящие стены».
Когда у меня появились совместные работы с крупнейшими фигурами петербургского уличного искусства, дела пошли куда быстрее. Коля знакомил меня с разными авторами — к примеру, была коллаборация со Стасом Багсом, которого тогда уже знали не только как уличного художника, но и как автора, представленного в лучших галереях Петербурга и Москвы. Затем было знакомство с Максимом Имой, Dusto, Владимиром Абихом. Каждый придавал новые грани этому проекту.
— Когда создаешь холст, уже знаешь, какому уличному художнику его отдашь?
— Чаще это происходит стихийно. Но иногда я знаю, что мой соавтор любит, например, масштабные изображения, и подстраиваюсь под него. Под неаполитанского художника Trallala я специально изготовила такой холст, чтобы продемонстрировать монументализм его женщин-русалок. Когда отдаю холст, не говорю никаких пожеланий, стараюсь, чтобы все было максимально как на улице, ведь они ни с кем рисунки не согласовывают.
— Следишь за тем, как развивается творческий путь твоих уличных соавторов?
— Некоторых я даже не видела в лицо — бывает, что холсты приходится отправлять им через посредников. После презентации проекта «Говорящие стены» в музее «Эрарта» мне рассказали, что некоторые мои соавторы были там, но я понятия не имею, как они выглядят, а познакомиться они не подошли.
Максим Има, например, имея уличный бэкграунд, попал в Русский музей. Творческое объединение 10.203, в которое он входит, представлено в дубайской галерее. Они свободолюбивы и коммерчески успешны — это немаловажный баланс, чтобы оставаться в данной среде.
Когда произведения уличных художников попадают в пространство галерей, начинается параллельная история, потому что настоящий urban artist может работать только на улице и лишь нелегально. В галереях некоторых моих соавторов теперь называют художниками с уличным бэкграундом.
— Один из них — Иван Симонов. На выставке «Взгляни на дом свой, ангел» представлено две ваши совместные работы. Та, что сделана прямо в Казани, — самый большой холст в проекте «Говорящие стены», а также наиболее масштабное полотно, над которым когда-либо работал Иван. Как вы познакомились?
— Я наблюдала за ним с большим интересом, но долго не решалась предложить ему коллаборацию. Однажды мы пересеклись с Ваней на аукционе Ruarts и сразу начали сотрудничество. Считаю наш тандем взаимовыгодным. Я делаю пространственные холсты, где-то с прорезями под окна, с дверьми, а у Вани есть возможность углубить своих персонажей из знаменитой серии #маленькиелюди — они внедряются не в плоскость, как обычно на стене, а помещаются в некое третье измерение.
«Этот анонимный художник скрывается от полиции. Он пришел получать посылку, увидел свой никнем и просто оттуда сбежал»
— Твой переезд в Европу фактически открыл новую веху в проекте «Говорящие стены», потому что начались коллаборации с европейскими уличными художниками. В их закрытое сообщество тоже было сложно попасть?
— То, что у меня появилась возможность поработать именно с европейскими авторами, — подарок судьбы. Коммуницировать с ними было проще, ведь я могла показать им, как этот проект реализован в России. Меня удивило, что многие так же спокойно относятся к условиям сотрудничества — мы не подписываем никаких контрактов, все на доверительных отношениях. Возможно, обо мне идет уже какая-то молва — уличные знают, что со мной можно сотрудничать, я уважаю труд соавтора, всегда честно делю гонорары, максимально освещаю их творчество, представляя проект.
— А кто был первым в Европе?
— Австрийский художник Skirl. Затем все пошло по накатанной — в Петербурге Коля стал моим проводником, а в Европе я действовала самостоятельно. Узнав о том, что со мной успела поработать команда Berlin Kidz, многие соглашались немедля.
— Взаимодействие с Ikarus из Berlin Kidz напоминало остросюжетный шпионский фильм, ведь это, наверное, самая разыскиваемая полицией арт-группа в Европе…
— Да, это команда из Германии, которая занимается максимально нелегальным уличным искусством: они отчаянные паркурщики, граффитчики, взламывают чердаки, забираются на крыши жилых домов, расписывают фасады, спускаясь на альпинистском снаряжении. При этом их творчество эстетично — цветовые решения, шрифт! Разумеется, сотрудники коммунальных служб, которые потом реставрируют эти фасады, гневаются.
Я много слышала о команде Berlin Kidz, но даже не мечтала, что с ней можно посотрудничать, ведь ее члены скрывают свои личности, ты не можешь списаться с ними в интернете. От известного уличного художника, с которым мы успели сдружиться, я узнала, что Berlin Kidz заинтересовалась моим проектом. Мне предложили выслать холст на адрес почтового отделения в Берлине. В графе получателя за неимением иных вариантов указала: Ikarus. Это оказалось большой ошибкой. (Смеется.) Когда этот анонимный художник, который действительно скрывается от полиции, пришел получать посылку, он увидел свой никнем и просто оттуда сбежал.
Затем он написал: «Посылка вернется к тебе обратно, теперь ты отправишь ее повторно, на адрес индийского магазина». У него там работали какие-то знакомые. Так со второй попытки холст добрался до адресата, великая коллаборация случилась.
— Удивительный путь одного холста — из Вены со второй попытки на адрес индийского магазина в Берлине, потом обратно, а теперь он приехал в Казань…
— Да, он уже успел побывать на выставке в Вене, в галерее Oxymoron, а в России впервые демонстрируется в галерее «БИЗОN». Я ребятам еще не рассказывала, но, думаю, они будут в восторге.
— Ikarus в итоге раскрыл тебе свою личность?
— После выставки в Oxymoron он предложил сделать еще один совместный холст. Тогда я, видимо, уже вошла в круг доверия, он приехал ко мне в мастерскую в Вене. Ikarus оказался скромным, образованным, интеллектуальным молодым человеком. Он пришел с пирожными, был чрезвычайно вежлив, мы пили чай, говорили о философии и культуре.
— А в России есть такие же отвязные ребята, с которыми ты бы хотела посотрудничать?
— Я думаю, что аналог таких андеграундных художников в России — это «Осколки». Мне удалось попасть к ним уже со второго холста. Хочу подчеркнуть, что я не имею уличного бэкграунда и все мои тезисы об уличном искусстве не могут считаться экспертными, однако это мое личное мнение.
— Какую обратную связь ты получила после презентации «Говорящих стен» в Вене?
— Галерея Oxymoron небольшая, достаточно скромная, она занимается именно уличным искусством, делает некоммерческие выставки, у нее хорошая репутация. Ее курирует один из уличных художников, поэтому наша выставка собрала целевую аудиторию.
— Уличное искусство в Вене или, допустим, в Петербурге чем-то отличается?
— Каждый город имеет свои законы. Скажем, даже уличное искусство Казани и Санкт-Петербурга сильно разнится. Петербург — это город-памятник. Уличный художник, который играет по правилам, не будет расписывать дворцовые фасады. Единственное, что остается, — это дворы в центре, в которых сотрудники ЖКХ все быстро закрашивают. Но есть дворы, в которых годами не трогают уличное искусство, они становятся местом притяжения. В Москве все закрашивают еще быстрее. А есть такие города, как Нижний Новгород, который уже стал своеобразной столицей уличного искусства. Там, например, проходит фестиваль «Место» — туда, кстати, успели даже съездить мои европейские соавторы Skirl и NDZW.
— Всегда любопытно наблюдать, как местная администрация в каждом конкретном городе взаимодействует с уличным искусством…
— Да, например в Вене ежегодно проходит огромный фестиваль Calle Libre — его финансирует государство. Художникам выделяют места на фасадах весьма знаковых домов, организуют работу брандмауэров, строительных кранов. Насколько я знаю, большинство рисунков сохраняются — их нет закрашивают, а находят другие локации для новых работ. Очень хорошая инициатива, но не каждому городу подходит. Вот в регионах, в городах с современной архитектурой, которая зачастую не очень интересная, это могло бы стать отличным дополнением.
— Во взаимоотношениях городских властей и уличных художников ощущается желание наладить контакт? Складывается впечатление, что стихийных нелегальных авторов все чаще пытаются приручить, если можно так выразиться…
— Здесь тоже все зависит от позиции местной администрации. В Екатеринбурге и Нижнем Новгороде диалог выстроен в позитивном ключе. Что касается Петербурга и Москвы, складывается ощущение, что такого не будет никогда. В Вене есть отличный опыт — уличным художникам отвели легальную стену вдоль длинного канала, который идет параллельно Дунаю. Это ключевое место, которое практически невозможно игнорировать, если ты гуляешь по центру. На этой стене уже рисовали и большие звезды стрит-арта, и неизвестные художники — получился своеобразный музей под открытым небом.
— И «экспозиция» постоянно меняется, потому что приходят новые авторы и рисуют поверх предыдущих работ…
— Да, но в уличном искусстве есть важное правило: если ты перекрываешь чью-то работу, то должен быть уверен, что она не уступает той, что собираешься закрасить, а желательно превосходит ее. Так рисунок легендарного стрит-артиста может висеть годами, его никто не будет трогать, соблюдая эти правила.
— Здорово, что есть подобные правила этики, но для большей части общества уличное искусство до сих пор остается чем-то маргинальным, граничит с вандализмом. Как можно изменить подобное отношение?
— Не думаю, что нужно что-то менять. Вся идея уличного искусства — в его стихийности, бесконтрольности, в том, что оно нелегальное. Фестивальные работы проходят цензуру на уровне эскизов, это уже коммерческое искусство, оно выходит за рамки уличной субкультуры. Точно так же существует поп-музыка, а есть инди для специфической аудитории. Уличное искусство не нуждается в промоушене, если подобное не галерейный проект, но это уже иная история.
— Для тебя есть где-то грань, после которой ты скажешь: «Это уже вандализм»?
— Конечно! Я против того, чтобы мой любимый Петербург — знаковые фасады — закрашивали граффити, даже если они будут хорошие.
— А если это будет Берлин, например?
— Неоднозначно к такому отношусь. С одной стороны, я вижу в этом эстетику, с другой — не уверена, что как житель данного города поддержала бы разрисованные фасады исторических зданий или церквей… Если значимые для Петербурга дома приведут в порядок, то на них вряд ли появятся рисунки. Обычно уличное искусство приходит туда, где нет контроля, необходимо вмешательство, реставрация… Художники таким образом могут указать на больные точки города.
— Что ты чувствуешь, когда приезжаешь в другой город — в Италии или, например, в России — и видишь тег, оставленный художником, которого знаешь лично? Какие эмоции?
— Словно встретила друга! Испытываю теплоту, фотографирую данное место, по возможности отправляю автору. Приятно думать, что он когда-то тоже ходил по этим улицам, видел ту же стенку, обратил на нее внимание. Один из моих любимых городов — Неаполь. Там, видимо, правительство полностью отпустило ситуацию, потому что нет ни одного дома без уличного искусства, граффити, тегов. В этом есть особый шарм!
— Кстати, чем тег уличного художника отличается от надписи «Здесь был я»? Где тут грань между искусством и неискусством?
— Не знаю, можно ли к тегам относиться как к искусству. Как правило, уличные художники используют их как метку территорий, а помимо этого делают более серьезные работы. Данная практика пошла из Америки — так размечали территорию уличные группировки, а художники просто подхватили идею. Кто-то клеит стикеры, кто-то пишет маркером или баллончиком, некоторые придумывают своего персонажа — австрийский автор Phils, с которым я делала коллаборацию, знаменит своими обаятельными мордочками. Две наши совместные работы можно увидеть в «БИЗОNe».
У каждого своя концепция. Кто-то хочет максимально распространить свое имя, другие таким образом транслируют позитивный месседж, а известная российская арт-группа просто спрашивает на стенах: «Зачем?» — чтобы ты задавал себе этот вопрос в моменте. Так стены с нами разговаривают, да.
«Хёртнагль — это древний тирольский род, который берет свое начало в XIV веке»
— А как расшифровывается фамилия Хёртнагль?
— Это фамилия моего мужа. Хёртнагль — это древний тирольский род, который берет свое начало в XIV веке, у них даже есть свой герб. Если говоришь в Вене, что ты Хёртнагль, то люди сразу понимают — твои родственники из Тироля. Есть несколько известных людей с такой фамилией — среди них легендарные тяжеловес и футболист. В переводе фамилия означает «твердый гвоздь»: «нагль» — это «гвоздь», а «хёрт» — «твердый». Это нечто «несломаемое»…
— Как вы с мужем познакомились? На выставке?
— Нет, самым банальным образом — в Tinder. Он приехал из Австрии в Петербург учить русский на три недели. Филипп — полиглот, говорит на 6 языках, русский был у него в приоритете. Мы с ним списались в этом приложении для знакомств, когда он должен был уже возвращаться домой. За 6 дней до его отъезда встретились, произошла какая-то «химия», и все — через месяц я уже была в Австрии.
Но надо отметить, что да, местом нашего первого свидания стала выставка Петра Белого, а второго — Эрмитаж. Это была своеобразная проверка на его переносимость моего образа жизни. (Смеется.)
— Дома вы общаетесь на русском или немецком?
— Мы разговариваем на трех языках. Изначально говорили только по-английски. Потом он отлично выучил русский, настолько, что все фильмы мы смотрим исключительно на русском.
— Раз уж мы упомянули ранее уличные группировки. Ты посмотрела сериал «Слово пацана»?
— Этот сериал посмотрели, кажется, все русскоязычные эмигранты в Австрии. Когда мы смотрели с мужем очередную серию, в комнату вошла моя свекровь, она в ужасе воскликнула: «И ты будешь в этом городе открывать выставку?» Пришлось объяснять, что это дела давно минувших дней, сейчас в Казани все замечательно.
— Часто обращаешься за советом к мужу, когда работаешь в мастерской?
— Да, у него весьма тонкий вкус, он образован в сфере искусства, потому что вырос в артистической семье. Его дядя Эрих Хёртнагль продюсирует сериалы для Netflix, он работал с Ларсом фон Триером, делал документалку про него.
— Что твоему мужу нравится из российского искусства?
— Если говорить о классике, он поклонник творчества Архипа Куинджи. Что касается современного искусства, то мы с ним вместе собираем небольшую коллекцию, у нас есть работы Пушницкого, Дашевского, Дрозд, Воцмуша, Пономаренко, Баранова, Пивко, Шишкина-Хокусая, Люблинского, Максима Имы, Дусто, Федорова, Ло Си. Кстати, Филиппа очень впечатлила последняя выставка Ло Си в галерее «Триумф». Это китайский художник, который вырос в России. Он говорит по-русски лучше, чем по-китайски. Я видела эту выставку вживую, а Филипп, к сожалению, изучил только по фотографиям, но сказал, что это один из лучших проектов, которые он видел за последнее время. В данном проекте Ло Си со свойственным ему юмором апеллировал к образу Ноева ковчега, к теме пандемии и глобальных катаклизмов.
— Как бы ты описала свою мастерскую в Вене?
— Там нет ни одного живого места на стенах! (Смеется.) Я использую мастерскую как шоу-рум, ко мне часто туда приходят клиенты, которым я демонстрирую свои работы.
— Мастерская находится в центре города?
— Да, в 5 минутах от Венской оперы.
— Были переживания по поводу того, как будет продолжаться твоя творческая карьера, когда ты переезжала в Вену?
— Конечно! Но я сразу встретила хороших людей, которые меня поддержали. Начинала свою работу там с уроков живописи и рисунка, проводила мастер-классы в духе «картина за 4 часа». Потом оставила только тех учеников-фанатиков, которые хотят развиваться. Одна из моих учениц недавно принимала участие в престижных ярмарках современного искусства — Red Dot в Майями, Art Basel. Другая моя ученица в Петербурге с большим успехом выставлялась в «Третьем месте», на первой арт-ярмарке у нее продались почти все работы.
— Где сейчас твои главные коллекционеры — в Европе или в России?
— Иногда мне кажется, что основные мои коллекционеры живут в Москве, но потом я начинаю вспоминать — по ощущениям в Европе у меня не меньше продается работ.
— Приходилось писать картины на заказ? Если попросят нарисовать конкретный фасад, согласишься?
— Я берусь за такие заказы, только если мне дают большую свободу творчества. Работа «Барак», представленная в галерее «БИЗON», написана по заказу. Это коллекционеры Ивана Симонова, которые купили произведение на его персональной выставке в галерее pop/off/art. Потом они пришли на групповую выставку в Elohovskiy Gallery, где были представлены мои холсты, мы познакомились. Оказалось, что они большие поклонники Оскара Рабина и мечтали иметь в своей коллекции предмет искусства, отсылающий к его творчеству. Я изучила бараки Рабина и представила, как это может выглядеть в моем исполнении: холст нарочито был сделан максимально покосившимся, у него нет ни одного прямого угла.
— Есть проект мечты, который тебе хотелось бы однажды реализовать?
— Я мечтаю сделать тотальную инсталляцию из своих холстов-фасадов, но чтобы они были крупнее, чуть выше человеческого роста. Должен получиться мини-город, лабиринт улиц. Интересно было бы поработать над данным проектом с Симоновым — мне кажется, его персонажи идеально впишутся. Можно дополнить эту инсталляцию звуковыми эффектами, световыми решениями…
— Получится нечто иммерсивное, да?
— Именно, хотя это сложный и трудоемкий проект, который необходимо насытить большим количеством деталей.
— Мы верим, что все получится. Спасибо!
