Нас других уже не будет

«Обращение к чужим воспоминаниям – это своего рода энергетический вампиризм»

Автор выставки в «БИЗОNе» о попытках написать портрет пустоты и переосмыслить Вермеера

Выставка «Нас других уже не будет» в галерее современного искусства «БИЗОN» объединила работы 7 перспективных российских художников. Один из них — Никита Чернорицкий — в свои 25 лет уже провел несколько персональных выставок, в том числе в MMOMA. О том, как связана ностальгия по детству с образами деревьев, почему стоит ходить на выставки детских рисунков, и о легендарных родственниках из творческого объединения «Кукрыниксы» — в интервью «БИЗНЕС Online».

«На языке Вермеера стоит говорить и в рамках актуального искусства»

— Никита, вы потомственный творец из художественной династии Чернорицких – Соколовых («Кукрыниксы»). У вас, наверное, не было шанса не стать художником?

— Номинально считается со стороны, что это наиболее благоприятные условия, но я бы не хотел, чтобы мои дети были художниками, это довольно нестабильное поприще. Мне повезло, что у нас в семье нет прямой наследственности из-за того, что все мы очень-очень разными вещами занимаемся. Мой прадед работал с плакатами, дедушка занимается графикой, родители у меня художники-монументалисты и в основном расписывали церкви. А я ушел в более актуальное искусство, в живопись, и поэтому тут не так много точек соприкосновения. Больше речь про взаимодополнение, но оно может быть иногда даже болезненным, потому что появляется внутренняя конкуренция. Я просто с детства видел все минусы такого ремесла, и поэтому во мне это вызывало порой даже отторжение.

— Как вы преодолели отторжение?

— В какой-то момент осознал, что в целом профессия художника настолько многогранна, что в ней можно сделать все что угодно. Необязательно повторять за кем-то, можно выстраивать творчество абсолютно по-разному. Это профессия, в которой существует такое количество подходов, различных возможностей, что комбинировать их можно в любом удобном для себя формате. Это меня и подкупило.

— Кто ваши отцы-вдохновители?

— Я очень долго учился. С 8 лет и до сих пор учусь. Сейчас пишу кандидатскую искусствоведческую. То есть это уже больше 10 лет, и в целом постоянно, особенно в раннем периоде, не столько влюблялся в каких-то художников, сколько попадал под влияние, что не очень хорошо. И в детстве в большей степени я вдохновлялся скорее биографиями, чем художественным языком. То есть это был какой-нибудь Тинторетто или Караваджо, которых я очень любил, и они, наверное, остаются любимцами до сих пор.

А сейчас я стараюсь избегать подобного влияния, потому что понимаю, что иногда сильно хочется вдохновиться, например, Герхардом Рихтером. Но всегда понимаешь — лучше этим восхищаться со стороны, чем пытаться вступать в некий творческий диалог.

Я начинал с классической живописи, которая меня больше всего завораживала. И из нее постепенно начал вырастать уже свой подход, который все равно оставался в классических рамках. Как и тогда, так и сейчас я считаю Вермеера и Веласкеса очень важными для меня опорами.

Я избежал большого количества экспериментов со своей техникой, она выросла из длительного академического обучения. То есть у меня не было момента болезненного перелома и перехода к авторской истории по причине того, что тот изобразительный способ, который я находил в Вермеере, мне кажется наиболее парадоксально неизученным. Вроде как многие к нему прибегают, но он настолько еще не изучен, в нем еще не совершено такого большого количества открытий, что на этом языке Вермеера стоит говорить и в рамках актуального искусства.

— А как на вас повлияла академическая школа? Вы окончили Московский государственный академический художественный институт имени Сурикова…

— Да, а перед ним еще художественный лицей. Считается, что это очень плохо влияет на современных художников и все это пережиток прошлого. Я не могу сказать, что был примерным учеником, в одно время тоже считал, что академия не нужна и не несет в себе никакого смысла. Но сейчас понимаю, что если уметь грамотно к этому относиться, то получаешь большой инструментарий, которым можно пользоваться, на его базе выстраивать свои концепции.

Другой вопрос, что большинство из тех, кто попадает в среду академического образования, просто не выходят из него и остаются в рамках этого ремесла навсегда. Поэтому именно такой формат обучения, когда ты учишься в мастерской, с авторами, которых начинаешь копировать, своих учителей, чреват риском топтаться на одном месте. При этом если мы возьмем весь пул современных художников России, то на удивление 90 процентов из них будут выпускниками Суриковского или училищ подобного уровня. Если говорить о врожденном таланте и гениальности художников, возможно, такие и существуют, но они ничего не стоят без понятийного аппарата, которым каждый творец должен оперировать. И даже выход из понятийного аппарата в какой-то другой медиум современного искусства, кино например, все равно должен быть профессиональным и осознанным. Чтобы что-то отрицать, нужно понимать, от чего ты отказываешься. И этот путь, на мой взгляд, единственно адекватный, хотя и очень недоработанный.

— Почему?

— Учиться приходится долго, а мне кажется, что большинству людей, которые оканчивают художественные академические вузы, необходимо потом продолжать свое обучение и не завершать его на этом. И других проблем много. Например, историю искусств преподают до начала ХХ века, и среднестатистический студент, выйдя в мир, не понимает, что вообще сейчас происходит, в каком контексте мы существуем, в каком формате ему придется развиваться. Поэтому большинству приходится идти дальше уже в различные институции современного искусства.

— И вы пошли?

— Я не пошел. Пишу кандидатскую в рамках академического образования. Это я делаю просто потому, что в какой-то момент осознал, что очень хочу разобраться в философии. Пошел именно по пути разнообразия своей деятельности, потому что иногда хочется не столько заниматься искусством, сколько его осмыслять.

— То есть вам близок более фундаментальный подход для понимания логики всех этих процессов?

— Конечно! И то, чем я занимаюсь в рамках искусства, этому помогает, потому что я сосредоточен на реализме, граничащем с гиперреализмом. Я не про абстракцию, не про экспрессию. Я человек, который очень долго вынашивает какие-то идеи, долго их прорабатывает.

— Какие идеи вы скрупулезно изучаете и вынашиваете сейчас?

— Сейчас я все больше думаю об уходе в видео-арт. В какой-то момент я начал снимать сначала сам короткие метры, потом были проекты клипов для групп OQJAV, «ЙОРЯЛ». В целом это мое тяготение к гиперреализму, к реализму — мне порой не хватает плоскости.

— Но вы не отходите от живописи?

— Нет, я все это воспринимаю как взаимодополнение. У меня нет режиссерского образования, я не хотел бы никогда называть себя режиссером. Воспринимаю себя в рамках всех видеопроектов как художника, которому просто дали возможность поснимать, и отношусь к этому как к продолжению живописных идей. И собственно, все мои работы исходят из видеоматериала. Я готовлюсь к ним, у меня есть пул актеров. Сначала снимаю видео-арт, а потом уже из него вырастает холст.

— То есть вы бы не хотели пойти в какую-нибудь частную школу кинематографии, погрузиться в такое искусство?

— Я думаю об этом постоянно, но для меня это будет означать уход в кинематограф полноценно. Здесь все-таки речь о симбиозе. В целом симбиоз искусств сверхважен. Это особая красная линия в русской культуре — совмещение всего со всем и приход к некому единству. Но мне кажется, что я могу себе позволить только киноисторию, потому что симбиоз с музыкой, архитектурой мне не близок. Во многом это однобокий симбиоз в моем случае (смеется).

— Получается, симбиоз именно на основе визуального восприятия? На поле звукорежиссуры, например, вы не решаетесь ступить?

— К этому тоже прихожу. Например, сейчас мы делали большой проект, он еще в процессе — «Каин и Авель», в котором я сотрудничаю со звукорежиссером, и мы взаимодополняем друг друга.

«Я прилетел в Казань и сразу же пошел в местные антикварные лавочки…»

— Как у вас в принципе возникла тема детства в творчестве?

— Меня почему-то всегда сильно тянет к странной ностальгии. В 7-летнем возрасте я увидел фотоальбом, где мне было три года, и у меня случилась настоящая истерика на тему упущенного времени, хотя сейчас это звучит смешно. Возможно, подобная ностальгия — попытка убежать, поймать счастье, которое когда-то было и которое не очень получается осознать в настоящий момент.

— В галерее «БИЗON» представлены ваши серии «Волшебный лес» и «Край». Они выстраиваются в метафорическую визуализацию детских нарративов о постепенном взрослении. Можете рассказать, что побудило писать о подобном?

— Это ностальгия по ощущениям и возможности смотреть на эти три сосенки, которые в детстве казались волшебным лесом, именно по возможности воспринимать их как нечто невероятное. Я все так же могу воспринимать эти сосенки как нечто сверхъестественное, но становится сложнее, потому что смотришь на деревья уже с другого ракурса, видишь в них много изъянов, начинаешь наполнять совсем иными смыслами. Поэтому и происходит бегство к тому восприятию, которое настолько было чистым, это «довосприятие», очищенное от каких-либо излишних домыслов.

— А почему именно образы деревьев?

— Деревья — это давняя история. Я все детство провел в небольшом сосновом лесу в Паланге (город в Литве — прим. ред.), и это был первый паттерн, который я ввел в творчество. В детстве это волшебный лес, который я именно таким и воспринимал. И потом так случилось, что я очень долго туда не приезжал и когда наконец приехал, увидел его совсем иначе, это произвело на меня невероятное впечатление, и возник тот самый парадокс изменения моего взгляда — так деревья стали для меня одной из центральных тем.

— Полотна из серии «Край», представленные в «БИЗONе», нетипичны для вашего творчества в плане цвета. Обычно это черный фон, который порождал дискурс о пустоте, отсутствии, как это было на вашей персональной выставке в Московском музее современного искусства. Здесь же голубой фон рождает иные мысли и ощущения об этом пограничье, синий кобальт — это уже какой-то иной край?

— Выставка в Москве представляла все-таки центральную линию серии, над которой я продолжаю работать. А работы, представленные в Казани, и в самом деле сильно выбиваются. Они некая проба пера, попытка найти портрет этой самой пустоты. Она необязательно может быть черной, но и белой, синей. Здесь больше про попытку сделать портрет этой самой пустоты, от которой я потом отказался, потому что понял, что само мое влечение написать портрет пустоты абсолютно противоречит понятию пустоты в том смысле, в котором я его воспринимаю. Поэтому для меня это такие экспериментальные работы, которые собрались воедино в рамках выставки «Нас других уже не будет», чему я очень рад, потому что здесь они играют своими красками, особенно в контексте более ранних графичных работ.

— Расскажите о серии работ, которые выполнены чернилами. Зрители «БИЗОNa» могли обратить внимание, что они не похожи на серию «Край».

— В целом я причисляю данные работы к «Краю» и вижу в этом тоже некий эксперимент выхода за рамки чернофонного письма, потому что это, по сути, те же самые задачи и идеи, но решенные другими технологическими способами. Там, конечно, все больше про ностальгию, чувства и конкретные воспоминания. В этих работах, безусловно, присутствуют детские паттерны, но исполняют их взрослые люди: они надувают мыльные пузыри, сидят с колпаком от детского праздника. Тут полноценная наша взрослая ностальгия по трогательным моментам из прошлого. Лично мне иногда хочется поиграть в детские игрушки, посидеть и порассматривать их.

— В этих работах вы уже иначе фиксируете — через пелену тканей — детское впечатление. Три серии, представленные в галерее «БИЗON», достаточно разные, но их объединяет одна тема…

— Это и есть попытка найти способ передачи воспоминаний, что на самом деле очень тяжело. Мне кажется, иногда смотришь посвященные подобным вещам видео-арты или кино, и тебе кажется, что это настолько в лоб, настолько очевидно, взять любой кинематограф, хороший или плохой, и то, как нам показывают аллюзии на детство главного героя, — это видеоряд, который не наполнен оригинальными решениями.

Например, если мы смотрим видеозаписи из детства на VHS-кассетах, появляется некая пелена на изображении, с которой связано много ассоциаций. Мы можем взять любой видеоролик, наложить на него подобные фильтры, и он будет казаться нам очень ностальгическим, мы довольно сильно привязываемся именно к этой пелене, которая все затмевает, вкладываем в нее много смыслов. В этих работах абсолютно так же — поиск той самой пелены, попытка ее визуализировать.

— Основное время вы работаете в своей мастерской в мансарде в центре Москвы. Ее сложно назвать просто мастерской, это сейчас для вас и дом, и мастерская, и личный музей?

— Это ни в коем случае не личный музей, а моя отдушина, которую я постепенно своими руками наполняю, используя те способы, которыми конструируются экспозиции на выставках. Моя мастерская черного цвета, и она пытается повторить в рамках интерьера ту самую идею с пустотой и артефактами на ее фоне. Там уже я и мои гости становимся артефактами.

Для меня это в первую очередь мастерская, офис, поэтому, конечно, она постоянно преобразуется. Помимо того что я обращаюсь к каким-то артефактам из детства, постоянно нахожусь в поиске подобных вещей в настоящее время. Даже сейчас я прилетел в Казань и сразу же пошел в местные антикварные лавочки. Очень жалею, что не попал на воскресный птичий рынок, потому что именно там находятся те самые объекты, которые могут к чему-то отсылать, которые как-то меня цепляют.

— Как вы для себя понимаете фразу из названия выставки «Нас других уже не будет»?

— Большинство художников сильно зациклены на себе, и я тоже этим, конечно, болен. И обращение к чужим воспоминаниям — своего рода энергетический вампиризм, который помогает обезличить меня в этих работах.

Это то, к чему я стремлюсь больше всего. И убрать максимальный контекст (привет Ролану Барту и его «Смерти автора») — это скорее охота не столько за вещами, сколько за чужими воспоминаниями и чужими вложенными в эти вещи эмоциями. Это стремление к выходу из излишней персонализации в искусстве к чему-то общему, более объективному, возможно.

— Раз уж мы вспомнили Ролана Барта — какие книги вас вдохновляют?

— Герман Гессе, «Степной Волк» и «Демиан». Кстати, в изобразительном искусстве моими фаворитами будут детские рисунки. Их безумно интересно рассматривать! Если я где-нибудь вижу выставку школьных рисунков, иду туда с бо́льшим удовольствием, чем в Третьяковскую галерею, потому что это то самое искреннее, за чем хочется наблюдать. Особенно интересно это может быть глубоко художественным людям, которые считают, что они разбираются в искусстве. Мне кажется, что это очень сильно разбавляет тот контекст в современном искусстве, в котором люди находятся. Это помогает найти первопричину, которая иногда теряется в череде контекстов современного арт-рынка.

«Каково это – оказаться в облачном хранилище и быть увековеченным, сохраненным, проанализированным?...»

Галерея «БИЗON» откроется по новому адресу, на Пушкина, 20, необычной выставкой о тотальной документации реальности

Новое пространство галерея современного искусства «БИЗON» откроет завтра, 8 августа, проектом «Нас других уже не будет». 7 перспективных художников, уже блеснувших на топовых ярмарках, представят свои визуальные личные дневники в самым разных форматах: живопись, графика, инсталляции, видео-арт, скульптура… Куратор, искусствовед Алина Сосновская, рассказала арт-директору галереи, как потомок «Кукрыниксов» через образы деревьев ностальгирует о детстве, проведенном в Литве, почему стоп-кадры видеонаблюдения оказались на керамической плитке, откуда взялись динозавры в современном Санкт-Петербурге и с чем связан феномен возрождения самиздата.

«Мне стало интересно, могут ли наши воспоминания быть объективными»

— Алина, твой кураторский проект имеет особое значение — этой выставкой открывается новое пространство «БИЗОNа». Многие помнят твой предыдущий успешный проект у нас — выставку «Я рядом. Яратам». Чем ты будешь удивлять казанскую публику в этот раз?

— Спасибо большое, что помните выставку «Я рядом. Яратам». Это, наверное, один из моих любимейших проектов, которые я делала как куратор. Новая выставка, которую я курирую в «БИЗONе», называется «Нас других уже не будет». Она о субъективном восприятии нашей действительности, о том, как в принципе формируется парадигма истории, формулируются новости, через какую призму мы пропускаем события, которые с нами происходят. А также о том, могут ли наши воспоминания быть объективными.

— На выставке будет представлена живопись, графика, инсталляции, видео-арт, скульптуры — я сейчас даже не смогу перечислить все медиумы и форматы. Что их объединяет?

— Выбирая конкретный медиум, художник ориентируется не только на свой скилл, умение работать с материалом, но и на то, как сама техника будет способствовать наиболее точной передаче основной идеи. Все авторы выставки «Нас других уже не будет» исследуют личный и коллективный опыт, повседневные ритуалы, культурные коды и системы, в которых мы находимся, стремятся структурировать и проанализировать тот мир, в котором мы живем. Хотя не все они напрямую скажут: «Вот сейчас я пытаюсь разобраться с объективным и субъективным», — тем не менее, если делать срез работ, которые будут представлены в Казани, мы увидим, что все так или иначе фиксируют ту реальность, в которой мы оказались, ведут свои личные визуальные дневники, документируют. И, да, каждый из них делает акцент на субъективном восприятии.

— Расскажи, пожалуйста, об авторах выставки.

— Я очень хорошо помню первую встречу с Никитой Чернорицким. Я тогда работала в Askeri Gallery и занималась менеджментом онлайн-галереи ArtOnline24.ru. Я долгое время была подписана на Ника в соцсетях, но встретилась с ним после того, как он прислал нам заявку, хотел быть представлен в онлайн-галерее. Никита пришел подписывать договор, и на следующий день я ему написала, что хочу купить у него работу с необыкновенными деревьями — эту же серию мы, кстати, будем показывать в Казани. Свои деревья я подарила мужу на годовщину свадьбы, сейчас эта графика висит над кроваткой нашего сына. Я побывала в мастерской у Никиты Чернорицкого…

— Да, у него ведь невероятная мастерская в центре Москвы…

— Просто потрясающая! Она находится на мансарде дома на Тверской. Это пространство, в котором царит Творчество с большой буквы. Ты заходишь и понимаешь, что попал не просто в квартиру, а в место, где искусство по пирамиде Маслоу на первом месте. Он эту мастерскую сделал полностью сам, там очень много вещей, которые он привозит из путешествий — с европейских блошиных рынков, например.

— С остальными ты на топовых ярмарках современного искусства познакомилась?

— Да, с Полиной Уваровой мы познакомилась лично на ярмарке молодого искусства Win-Win. До этого тоже внимательно наблюдала за ее творчеством. Полина представлена в Set Projects, это галерея авторской графики моей подруги, она находится в Гостином Дворе. Перед новым годом я едва не купила у Полины работу через Set Projects, но в последний момент ее у меня увели другие коллекционеры.

За творческим подъемом Оксаны Афанасьевой я тоже следила давно. Затем глубоко изучила ее произведения, когда готовилась быть медиатором на ярмарке blazar — Оксана принимала там участие. Тогда я полюбила ее невероятно, потому что распознала всю идеологическую глубину ее искусства. С Лисой Жилкиной мы познакомились на ярмарке «Арт-Москва» в прошлом году. У нее был абсолютно невероятный стенд! Однажды у друзей я увидела зин (любительское малотиражное издание — прим. ред.), созданный Катей Козловой. Сразу же загуглила эту художницу и была в восторге от диапазона ее работ, а затем судьба нас свела лично на той же ярмарке blazar.

Анну Канфер я знаю словно всю свою жизнь. Она меня всегда зовет на вернисажи своих выставок, а они открываются в Москве как будто бы каждый месяц. Полина Штанько встречается с моим одногруппником из РАНХиГС, мы вместе учились на арт-менеджменте. И, по сути, о Полине как о художнице я узнала после того, как мне друзья сказали: «Смотри, какая у Леши талантливая девушка». Вы сами сможете в этом убедиться на нашей выставке.

— На открытие выставки «Нас других уже не будет» 8 августа приедет для создания инсталляции Оксана Афанасьева. Она будет создавать ее в присутствии зрителей — это своеобразный перформанс. Что мы увидим?

— Предлагаю прийти и увидеть все своими глазами. Если говорить о смыслах: перформанс Оксаны plexus, что переводится как «переплетение» и «запутанность», — это метафора несвободы, ограниченности в своем теле, своем восприятии, социуме, а также рассуждение о взаимозависимости всего в этом мире, которая буквально визуализируется красными нитями, переплетающимися между собой в пространстве прозрачного дома, созданного художницей для перформанса.

— Мне кажется, особое внимание на себя будут обращать текстильные объекты Афанасьевой, которые экспонируются в центре залов. Что они метафорично олицетворяют?

— Да, я уверена, что необычные объекты из красного капрона очень понравятся посетителям. В галерее «БИЗON» будут представлены две мягкие инсталляции — «Контакт» и «Рай». Первая работа о связи между людьми: четыре красных объекта, расположенных в разных плоскостях (лежа/сидя/стоя/навесу) соединены между собой нитями — контактами, такими хрупкими и тонкими. На самом деле в этой инсталляции я в том числе вижу продолжение идеи выставки «Я рядом. Яратам», — она о поддержке и связях, которые, с одной стороны, легко разорвать, но с другой — их всегда можно сделать крепче, натянуть не так сильно, добавить дополнительные нити. Здесь мне очень нравится тезис о том, что один человек, личность, может многое. Но если вместе люди объединяются, то они способны совершить удивительные дела.

Инсталляция «Рай», с одной стороны, кажется «нежнятинкой» — на этих синтепоновых объектах, сшитых вручную, хочется полежать, даже раствориться, они мне напоминают текстильные работы Кусамы (но от объектов Оксаны, как-то теплее). С другой стороны, они красные и как будто кричащие, несколько отпугивающие. Красный часто ассоциируется со страстью, мощью, кровью — коннотации могут быть самыми разными, иногда противоречащими друг другу. В «Рае» есть эта история дихотомии о разных концепциях, которые существуют вместе, — это добро и зло, рай и ад, жизнь и смерть. И сама эта текстильная инсталляция, которая состоит из множества людей — руки, пальцы, возможно, тела, — вторит той истории о взаимосвязи между людьми и разными событиями, свидетелями которых мы так или иначе становимся. Но при этом сама Оксана Афанасьева говорит, что люди — это не однородная масса. Мы все личности, у нас разные стремления, разное понимание сути вещей, это наше субъективное восприятие той действительности, в которой мы оказались.

— И, конечно, керамика Оксаны. Насколько я знаю, она пользуется какой-то бешеной популярностью на ярмарках современного искусства… В чем секрет?

— Наверное, секрет в универсальности. Потому что, во-первых, это сложно и хрупко, во-вторых — керамика сейчас на арт-рынке находится на небывалом подъеме. У Оксаны есть серия керамических настенных тарелок «Важные слова» — к слову, эти объекты мы увидим в Казани. Эта серия сильна своим идеологическим контекстом. Кто-то вспомнит советские серванты, в них можно было обнаружить такую посуду. Другие, глядя на слова, которые художница вышила красными нитями на тарелках, задумается о вечных темах. Это очень личные и глубокие, иногда душераздирающие, произведения — при этом по своей форме они кого-то отсылают к советскому прошлому, а другим позволят порефлексировать о будущем.

«Стоишь перед картинами Никиты и понимаешь: да, это просто, но так гениально!»

— Никита Чернорицкий, несмотря на относительно юный возраст, уже имеет в своем послужном списке персональную выставку в Московском музее современного искусства. Его серия работ, которую увидят зрители «БИЗONа», посвящена теме воспоминаний, и он раскрывает ее через образы деревьев. Почему именно они?

— Здесь очень милая история о поездках Никиты к родным в Литву. Возвращаясь туда уже в более зрелом возрасте, он увидел лес своего детства, но деревья были уже не такими большими. Распространенная фраза «когда деревья были большими» идеально подходит к этой истории. Мне очень нравится, что Ник Чернорицкий отрицает интерпретацию своих работ. Когда я пришла к нему покупать работу из этой серии, то сразу же начала говорить: «Здесь я вижу это. А тут что ты имел в виду?» И Никита мне говорит: «Важно, что видишь ты, потому что самое ценное в моих работах — то, что каждый зритель увидит свое. И у каждого эти сосны, дубы или березы будут со своей личной и глубокой интерпретацией». Отказ и минимизация личного, кстати, очень нетипичны. Часто современный художник все-таки пропускает многие мотивы через себя и говорит: «Здесь я почувствовал грусть, поэтому деревья черные». Никита так никогда не скажет! И в этом, наверное, сила его работ — не только в техничности, композиции, цвете, которые он выбирает, а именно в апелляции к зрителю. Его работы надо увидеть своими глазами. Стоишь перед картинами Никиты и понимаешь: да, это просто, но так гениально!

— Никита — представитель художественной династии Чернорицких/Соколовых (творческий коллектив художников «Кукрыниксы»). Как ты думаешь, что он перенял в творчестве у своих легендарных предков?

— Дедушка Никиты был одним из «Кукрыниксов», его звали Николай Соколов. Но мне кажется, что в работах Никиты не прослеживается прямого влияния этого творческого сообщества. «Кукрыниксы» создавали гротескные, злободневные карикатуры и шаржи. Тоже абсолютно гениальные, к слову. У Никиты в принципе нет ни гротеска, ни шаржа. Это для него чуждо. У него, наоборот, скорее обезличивание. Даже создавая видео-арт или живопись, используя фигуры, он максимально сокращает человека, убирает эти личные качества, узнаваемые моменты. Для него важно показать, что это может быть и сам зритель, и автопортрет, и условный прохожий.

— Ему свойственен гиперреализм, насколько я понимаю?

— В каком-то смысле можно и так сказать, да. Но при этом гиперреализм все-таки максимально о такой фотографичной технике, а у Никиты часто встречаются нежные и очень плавные мазки. Главная фишка Никитиных работ в том, что у него основная мысль выходит на первый план, а все остальное словно становится неважным. Фон заполняется синим цветом, желтым, черным, белым. По сути, ты остаешься с центральной фигурой один на один. И здесь получается, что это не гиперреализм. Его работы скорее философски реалистичны, я бы так сказала. Это воспоминания, давно забытые ощущения, но не личные, а общие; попытка уловить настроение времени и состояние, в котором пребывают все.

— Лиса Жилкина привезет в Казань масштабные живописные работы. Мне кажется, она наш российский Герхард Рихтер, есть огромный потенциал. Она, как и Рихтер, работает с темой памяти?

— Мне очень нравится твое сравнение! Я об этом даже не думала. Действительно, на уровне ощущений эта история о развитии абстракции и фотографической картины, как у Рихтера, о невозможности познать реальность такой, какая она есть… Рихтер когда-то говорил, что в нашей голове есть образ реальности, но это, в принципе, не реальность как таковая, а лишь философская ее разновидность. У каждого свое понимание реальности, в которой он находится. О картинах Лисы Жилкиной, как и о работах Рихтера, тоже часто говорят: «Да это фотография! Это не может быть так идеально написано, это определенно коллаж». А Елисавета все это филигранно выписывает, демонстрируя невероятную технику.

«Динозаврам вообще нет дела до маленького человека с фотоаппаратом»

— Мне очень нравятся работы Екатерины Козловой. Ты не знаешь, как ей пришла в голову удивительная идея поместить динозавров в окрестности Петербурга? Это ведь не просто мистификация ради мистификации?

— У меня есть предположение, что в детстве Кате нравились динозавры. Многие дети этой темой переболели. И в первую очередь проект «Я иду искать» с динозаврами задумывался как развлечение, как мультимедиа-аттракцион, она сама его так называет. Однажды она начала искать этих динозавров в окрестностях Петербурга. У нее на сайте даже есть карта мест, где они сфотографированы. Катя мне рассказывала, что это была зима, она доезжала до конечной станции метро, а затем шла по какому-то наитию на самые дальние окраины города. Делала фотографию, а позже уже в мастерской на ней появлялись динозавры. Это была увлекательная игра! Конец февраля 2022 года, мощный информационный шум, большая тревожность — я думаю, все мы это пережили. И для нее это полевое исследование стало способом уйти от нарастающей тревоги, найти в этих просторах покой, одиночество и вакуум.

— Своеобразный творческий эскапизм?

— Мне кажется, да. Серия называется «Я иду искать», она как в детской игре в прятки: кто не спрятался, я не виноват. Это выход за пределы привычных городских пейзажей, поиск чего-то доисторического, стремление сгладить или вовсе убрать границы современности, погрузиться в безопасное пространство. Потому что этим динозаврам вообще нет дела до маленького человека с фотоаппаратом. Они существуют сами по себе. Им не страшно от того, что ты пришел и их сфотографировал.

Также у Кати есть видео-арт, который затрагивает эту тему с динозаврами, он называется «Что еще от нас скрывали?». В нем художница исследует архивы газеты «Вечерний Петербург» и внезапно будто бы выясняет, что в 90-е годы были динозавры, но потом от нас это начали скрывать, потому что они резко стали вымирать.

— А еще у нее есть очень трогательный проект «Город детства». Как ты думаешь, какие чувства он может вызвать у зрителей, ведь это так знакомо каждому из нас?

— Все мы рано или поздно оказываемся в тех местах, в которых прошло наше детство. Здесь есть перекличка с Никитиными работами, с темой «когда деревья были большими». Я сама раз в год возвращаюсь в это состояние, когда приезжаю в родной город, а в нем уже все по-другому. И мне безумно понравилась эта концепция — наложения маленькой девочки на фотографии современного Ижевска, в котором Катя родилась и прожила много лет. Той девочки, которая тут ударила коленку, здесь каталась на горке, а там нашла кладбище домашних животных и так далее, больше нет. И неважно, что это урбанизм незнакомого тебе города. В принципе, спальные районы России во многом похожи. В этой серии Кате удалось найти универсальный, немного ностальгический способ продемонстрировать то, как проходит наше детство. Такими мы уже не будем.

— А еще мы увидим зины Екатерины. Подобный самиздат все чаще появляется в составе модных столичных выставок. Как ты думаешь, почему? И можем ли мы считать зин полноценным экспонатом современного искусства? Многие ли коллекционируют авторские зины? Какова перспектива у этого направления сейчас?

— В качестве коллекционного предмета это очень классная идея — приобрести себе недорогое произведения искусства, зины у Кати стоят примерно тысячу рублей. И это объект, который ты можешь потрогать, перечитывать, можешь взять с собой, куда бы ни пошел. И сам медиум — о том, что ты настолько близок с искусством, что оно может сопровождать тебя повсюду. Зины не самая современная история — самиздат наибольшее распространение получил в XX веке.

— Но самиздат тогда не выставляли в качестве предмета искусства…

— Да, я тоже не знаю таких историй. Это скорее было таким подпольным предприятием, когда самиздат передавали из рук в руки. И эта коннотация запретного плода, переписанной вручную истории тоже очень важна. Здесь взаимодействие с автором происходит фактически на расстоянии вытянутой руки. Разумеется, зины, не заменят картин, но мне кажется, что в библиотеке у себя иметь такую книжку, которая не просто литературное произведение, но и произведение современного искусства, очень приятно. Зины хороши еще тем, что тезисно собирают много разных объектов внутри себя. Это не одно высказывание, а целая история.

«Полина как бы намекает нам — за вами наблюдают уже повсюду»

— У Анны Канфер уже выстроен свой уникальный художественный мир, она узнаваема. Как бы ты его охарактеризовала и можем ли мы себя узнать в нем? Это сон, воспоминание, альтернативная реальность?

— Здесь тоже поле для интерпретации очень-очень большое, потому что мне нравится и история со сном, и об альтернативной реальности. У Ани есть два холста, которые мы привозим в Казань, из серии «Почему мы не встретились позже?». И мне безумно нравится эта концепция, «что было бы если», потому что мы люди такие — постоянно думаем об упущенных возможностях. Мы не столько обращаем внимание на наши успехи зачастую, сколько погружаемся в этот мир постоянного осмысления, переформатирования той действительности, в которой существуем благодаря своим выборам или сложившимся обстоятельствам. А что бы было, если бы я устроилась не на эту работу, а на другую, а если бы универ другой выбрал? Это постоянное проектирование той реальности, которая уже не случится, мне кажется, близко работам Ани.

Но при этом у нее, например, есть дневниковая серия, которую мы увидим в галерее «БИЗON», она будет встречать зрителя в первом зале. Вот она как раз про взгляд изнутри. Дневник — это же попытка зафиксировать те события, которые с тобой происходят. Там мы встречаемся с дневником подростка, углубляемся в него и находим очень много если не мрака, то боли, переживаний, страхов, которые выпали на его долю. Впрочем, эти мысли приходят ко многим в подростковом возрасте. Если в серии «Город детства» Катя Козлова апеллирует в первую очередь к эмоциям, то в дневниковой серии Канфер за счет темных тонов происходит особое погружение во внутренний мир автора, почти в бессознательное состояние. Опять же, было ли это реально так больно, как нам тогда казалось? Несчастная любовь, двойка в дневнике… Я сейчас утрирую, но у Ани эта тема зримо присутствует. Анна работает с проблемой времени, ролью личности в рамках текущей ситуации. Это прослеживается и в дневниковой серии, и в тех больших холстах, что мы покажем, — в каждой работе есть базисная рефлексия, метафоричность.

— У Полины Уваровой многие герои кажутся нездешними — они мечтательны, подчеркнуто фантазийны. При этом она тоже работает в самых разных техниках. И чаще всего это небольшие размеры работ. Тебе самой какая работа откликается?

— У Поли мне нравятся все работы. Я бы, если честно, будь богаче, выкупила у нее если не все, то бо́льшую часть. (Смеется.) Каждое произведение по-своему уникально. Мне очень понравилось, что ты добавил к ним тезис о не совсем реалистичности, в хорошем смысле карикатурности.

— Но она ведь сознательно это делает!

— Да, они же не настоящие. Мы на этих героев смотрим и понимаем, что они точно из сказки. Нет этого гиперреализма, который встречается у той же Лисы, например, или у Никиты в некоторых объектах. Но все равно для Полины самое главное действующее лицо — это человек. Это не она, не ее ощущения. Ей интересны секреты, которые скрываются в личности: в чем смысл жизни, как проявляется любовь, что такое бессмертие, существует ли бессмертие души… Ее работы суперузнаваемы, это факт. Мне очень нравится ее подход к созданию объектов из латуни. Она работает с этим материалом, как никто другой в России. И даже эта кольчуга или лица из серии «Присутствие», которые мы увидим в Казани, тоже об индивидуальности каждого человека.

— Мне кажется, она тонкий психолог, впрочем, как и все участники этой выставки. Так здорово, что они действительно рассуждают визуально на одни и те же темы, но каждый по-своему. Это очень ценно для всех нас.

— Есть такое ощущение, да, согласна.

— Также мы очень рады, что казанцы увидят необычную инсталляцию «Тотальная документация» Полины Штанько.

— Она буквально про мир, в котором мы живем, находясь под постоянным и пристальным видеонаблюдением. Это не секрет — 24/7 нас снимают камеры с разных ракурсов. Заходя в метро, магазин, подъезд своего дома, мы замираем в этих стоп-кадрах, оставляя свой след в цифровой реальности, хотя сами того, может, и не желаем. Интересно, что Полина печатает эти кадры видеонаблюдения на керамической плитке, которую обычно используют в ванной. У меня первая ассоциация была такой. Это то место, где ты дома чувствуешь себя максимально комфортно и безопасно. В ванну мы идем мыться, обнажаемся, чистим зубы по утрам. Это интимное место недоступно для камер. И, выбирая эту керамическую плитку, Полина как бы намекает нам — за вами наблюдают уже повсюду.

На этих плитках она печатает кадры из реальной видеофиксации. Это ведь такой огромный массив информации, облачное хранилище. Смотрит ли его потом кто-нибудь? Есть ли к этому доступ? Опасно ли для нас очутиться в этом облачном хранилище? Я помню, когда училась в школе, у нас было приложение Foursquare, ты, наверное, застал его?

— Да, там нужно было виртуально чекиниться в городских локациях, чтобы твои друзья знали, где ты сейчас…

— Да, то была тотальная фиксация — приходишь в определенную точку и сообщаешь подписчикам: «Я здесь». Следующим этапом была история с Pokemon Go, когда мы искали покемонов, это было приложение, запрещенное в России. Я потом читала, что это якобы все американцы за нами следят таким образом. То есть мы сами себя подвергаем этой документации постоянно. Задумываемся мы об этом или нет — другой вопрос. Каково это — оказаться в этом облачном хранилище большого компьютера и быть увековеченным, сохраненным, проанализированным, может быть, потом уже искусственным интеллектом или несчастным человеком, который эти базы данных просматривает?..

— Многие казанцы полюбили авторов твоего предыдущего проекта «Я рядом. Яратам» — Анну Лапшинову, Ирину Зюськину, Саяна и Евгению Байгалиевых. Как складывается их творческий путь? Продолжаешь наблюдать за их творческим ростом?

— Женя Байгалиева прошлом году поступила в мастерские ММОМА, защитила диплом в Суриковском, ее работы были представлены в ЦСИ «Фабрика», М2 Gallery и других классных институциях. В этом году осенью ее ждет участие в парижской ярмарке. У Саяна тоже все отлично. Он попал в Forbes «30 до 30» казахстанский, в ноябре будет представлен в параллельной программе на Венецианской биеннале, его работы были представлены в Музее русского импрессионизма, на Сosmoscow и blazar, на «Винзаводе», где он закончил работу в Открытых студиях. Ирина Зюськина стала мамой, у нее родилась чудесная дочка. При этом она продолжает творить, сейчас работает над серией, которую я внимательно караулю — хочу купить большую работу себе. Еще Ира выступила куратором выставки «Содержимое не вскрывать» в московской галерее «Соль», у нее был выставочный проект в центре «Зотов» — «Балки, колонны и самоидентификация». Аня Лапшинова — такая умница: сейчас она на постоянной основе сотрудничает с галереей Веры Погодиной и Ulm Gallery, недавно открылась выставка «Нити» в Ruarts Foundation, где она представила огромную инсталляцию — выглядит впечатляюще и грандиозно! Кстати, Анины лайтбоксы, которые в прошлом году мы показывали в «БИЗОNe», были на выставке «Свет» в Третьяковке.

— Также в прошлом году ты вошла в экспертный совет нашего open сall «Свои». Следишь за кем-нибудь из участников с тех пор?

— Благодаря open call «Свои» я по-другому посмотрела на работу Кати Афониной. После того как вы привезли ее объекты в Казань, я поняла, насколько она талантливый автор, буквально прониклась. Еще купила работу у другой участницы open call — у Лены Треуголка. Максим Агафонов и Радмила Мигулина — мои безусловные фавориты! С удовольствием наблюдаю за их творческим ростом.